Юрий ВЭЛЛА

Ветерок с озера

проза и все, что напоминает прозу

7x7

1968-2008 Варьеган — Стойбище-на-Тюйтяхе

Ханты-Мансийск Полиграфист 2008

ЖИВУН (слово о Юрии Вэлле и его книге

I. В НАЧАЛЕ БЫЛА МЕЛОДИЯ ....

II. БЫВАЛЬЩИНЫ.........................

III. У ОЧАГА.....................................

IV. РАННИЕ РАССКАЗЫ................

V. СКАЗАНИЕ О ЛЮБВИ..............

VI. АПОКАЛИПСИС.....................

VII. АВТОПОРТРЕТ.......................

ЖИВУН

(слово о Юрии Вэлле и его книге)

Любое творчество начинается с личности. Поэтому пре­жде чем говорить о прозе Ю. Вэллы, нужно поговорить, пусть и кратко, о нем самом, пусть и несколько в «личном плане».

О Юрии Вэлле я услышал в конце восьмидесятых го­дов — мне говорили о нем, как о ярком, оригинальном поэте, представителе коренного населения Сибири. Поэте, совер­шенно не похожем на других, который пишет о самом глу­бинном и наболевшем, да к тому же еще и верлибром — что уж совсем необычно для российских традиций, зато в духе устной поэтической традиции коренных народов... В общем, любопытство мое постепенно подогревалось.

Познакомились мы неожиданно — на Первом Учреди­тельном съезде оленеводов России. В числе других ораторов на трибуну поднялся невысокий человек с выразительным раскосым лицом коренного северянина и, выразив сильные сомнения в успехе государственных оленеводческих объ­единений, уверенно высказался за развитие частного оле­неводства — как это бытовало всегда у коренных народов Севера. Он единственный в зале был одет по-традицион­ному — в малице, с охотничьим поясом, при ноже. Позже я попросил разрешения сделать фото, а когда приблизился к нему, как-то случилось так, что я дотронулся до его плеча. И поразился: под ладонью бугрились сплошные мышцы — впечатление было таким, будто деятельный, энергичный человек этот состоит из одних мускулов. Но пришло время, когда я смог убедиться в том, что духовная и творческая сила Юрия Вэллы под стать физической.

Что же удалось постичь, читая его произведения, бесе­дуя с ним и даже побывав по его приглашению на оленевод­ческом стойбище?

Прежде всего, перед нами цельный характер, впитавший н себя опыт и своей культуры (ненцев и хантов), и окружа­ющей цивилизации (русской), но не отрицающий в себе ни­чего из этого сложного опыта. Может быть, поэтому он так органичен в чувстве Родины — и малой, и большой. Вэлла — самобытная личность, чья жизнь богата событиями, но про­легла четким и цельным путем-следом, оставленным твор­цом-тружеником.

Родился Юрий в 1948 году на стойбище, а записан был н селе Варьеган, где и вырос подростком. Много позже в родном селе он создаст музей под открытым небом — такой музей, где бы, по его словам, «дети наши и внуки могли уви­деть, как сделать долбленку-облас, как построить дом, как позаботиться об оленях...».

Подростком Юрий жил и учился в интернате, здание которого приходилось утеплять — выкладывать печи, и в результате Юрий выложил печи по всему интернату. «Зато теперь, — делится он, — я могу сложить любую печь, какуже не разделал — и все они до сих пор работают».

Потом была армия. Юрий служил в строительных ча­стях — строили дома для летчиков. «Я резал стекло, — го­ворит он. — Потом подсчитал — за годы службы я вырезал около 20 километров стекла, так что в конце концов научил­ся резать уже просто на колене».

А вот по возвращении из армии был Литинститут в Мос­кве. В столице Вэлла до этого не бывал, но в Приобье гово­рят: «ненец сориентируется в любых условиях» — и правда! Не спрашивая, где именно расположен Литинститут, он вышел точно на заданной остановке... В институте он учился писать. Намечалась творческая судьба. А потом вдруг его позвали олени.

В своих стихах и прозе Юрий постоянно напоминает о том, что олени — основа образа жизни и нравственности оленевода. Олени, по мысли Вэллы, — не только традиция и экономика, они — духовный якорь личности коренного жи­теля Сибири.

И Вэлла переехал жить на стойбище, на родовые угодья, где с тех пор проводит основное время вдали от городов и сел, выезжая лишь за пополнением провианта да на особо важные конференции. Стойбище — его духовная пристань, предмет неустанных забот — и писательская лаборатория. В его домике окошко выходит на загон, где всегда пасутся оле­ни. «Вот мой телевизор», — усмехается хозяин. Олени - это для него все: предмет гордости, средство экономического и культурного выживания, это урок современникам, надежда на сохранение традиционного образа жизни ненцев и хан-тов, традиции, которые Вэлла впитал сполна. Юрий Кыле-вич легко делится с читателем основами культуры своего народа — потому что мудрость народа проверена веками, пе­режила немало потрясений и подтвердила свою истинность. Эта мудрость стала сводом его убеждений.

Постепенно в творчестве Вэллы стал нарастать объем прозы. Хотя первая книга, «Белые крики» (1996), была в основном поэтической, в ней органично нашлось место про­заическим миниатюрам. Та же тенденция продолжилась в книгах «Путем хозяйки Агана» (1999) и «Триптихи» (2001). и особенно — в книге «Поговори со мной» (2007). Честно говоря, мне кажется, что граница между поэзией и прозой в его творчестве довольно условна. Лирика его «выходит»

на эпос, а проза глубоко лирична — они сильно дополняют другдруга. От книги к книге ширится мир «ненецкой души», создаваемый Ю. Вэллой.

Но вот перед нами «Ветерок с озера», книга, в подзаголовке которой впервые откровенный упор сделан на прозу. Познако­мившись с ней, можно прийти к некоторым обобщениям.

Что составляет костяк прозы Вэллы? Это обычно не­большие вещи полуфольклорного характера, часто быто­вые истории, полные человеческой неповторимости, тепла и драматизма. Автор переполнен живыми рассказами, собы­тиями, случаями, характерами, явившимися из гущи жизни своего народа. И будучи щедрой личностью, носит в себе все эпохи нашей и своей истории. Это сюжеты грустные и смеш­ные - как складывается, пульсируя, сама жизнь. Например, о том, как шаман Аули состязался по телевизору с Кашпи-ровским, как самый главный Сталин-Царь отправился ис­кать Золотую Бабу хантов, как впервые пришел на реку ка­тер, как два старика-сказителя, путешествуя по реке, столь увлеклись рассказыванием историй, что семь раз проплыли по кругу... И еще бесконечно многое другое. Богатство на­родной памяти обступает поэта со всех сторон. И возникает уникальная картина, созданная внимательным собирателем жизней и характеров своих современников. Под пером Вэл­лы народ словно сам — доверительно, ярко — рассказыва­ет о себе. Любимый жанр прозы Вэллы — миниатюра или рассказ, вбирающий и немало иных жанровых признаков: легенды, бывальщины, сказки, «устной истории», лиричес­кого дневника, автобиографии... Трудно назвать все.

Вообще, народный язык и фольклор — традиции родно­го слова — заставляют дерзко ломать границы устойчивых литературных канонов, традиций, жанров, понятий. Вэлла, как поэт и прозаик, представляет собой органически редкое сочетание устных традиций и литературных инноваций.

Тон его повествования — естественный, интимно-испо­ведальный, и потому он активно вовлекает читателя в бе­седу о самом главном. А что может быть сегодня главнее сохранения собственной человечности, любви, совести, трудолюбия? А еще — родной земли...

Структурно автор тяготеет к тому, чтобы группировать свои сюжеты по магическим числам, на которых стоит на­родная традиция; у него это группы, кратные трем и семи. Книга состоит из семи разделов, и их порядок выявляет отчетливую логику. Все начинается с мелодии. Здесь лири­ческий герой — он же повествователь — пытается постичь смысл прекрасного — и одновременно драму бытия. Вместе с тем мелодическая тональность, можно сказать, присуща всей книге.

Бывальщина — якорь индивидуального и народного со­знания. Этот раздел указывает на неохватность самой жизни, упоительной и страшной одновременно. Повествователь стре­мится свести вместе эти контрасты, вычерчивая разительную логику людских судеб, чья жизнь - подвиг, хотя это им и неве­домо, поскольку подвиг этот слишком повседневен...

Очаг — священный центр и алтарь бытия. Здесь он по­нимается широко: это очаг любимой семьи, но также — очаг сердца и очаг души, который не может не гореть, невозмож­но остаться равнодушным к человеческой доброте и зло­действу.

«Ранние рассказы» представляют собой самый большой раздел. Здесь собрались новеллы с чисто вымышленными героями, которые становятся, однако, лишь особым путем обобщения жизни. Это новеллы, выражающие трагический

конфликт природы (и традиционного общества) с индустри­альной цивилизацией.

Но «движет солнце и светила» все же любовь. «Эпос о любви» собирает грани любовного чувства: здесь разверну­ты пронзительная история слепого ненца Татвы и девушки Аллы, личные лирические этюды на ту же тему, любовь как идея общей гармонии бытия, и наконец - любовь к родной земле. Вместе они образуют основу существования челове­ка и человечества.

В современную эпоху перед нами более чем когда-либо встает опасность конца света - Апокалипсиса. Так называ­ется предпоследний раздел книги. Речь идет здесь не только о человеческом роде. На папке рукописи Вэллы читаю над­пись, сделаннуюдля памяти: «Аличный, вдуше маленького человека апокалипсис - разве это не Апокалипсис?». То и другое прочно взаимосвязано; главный Апокалипсис со­временности - бесчеловечность. Поэтому проза и поэзия Юрия Вэллы борются с катастрофизмом эпохи и нравствен­ным Апокалипсисом наших дней.

И очень важно, что завершает книгу все-таки «Автопорт­рет» творческой личности. Это закономерно, поскольку весь внутренний и внешний мир современного ненца и ханта пред­стает перед нами в зеркале авторского взгляда. Необходимо слить этот общий опыт (отсюда все эти «азбучные» истины -на них стоит здание народной души ). Вот, например:

«Висит на стене бубен.

Хочется протянуть руку, ударить в него, но не решаюсь. Сегодня многие бьют в бубен не для укрепления души, а для наполнения желудка.

А так хочется в него ударить!»

Кажется, что поэзия и проза Юрия Вэллы - именно та­кой бубен, в который он бьет, оживляя нравственный ритм наших сердец.

Критики справедливо отмечали, что главная тема твор­чества Вэллы - тема родной земли, и шире - тема Родины. Ее питает и беспокойство за судьбу своего народа, потомков, обреченных на безземелье и запустение природы, вражду и эгоизм. Право, мало в нашей литературе столь простых и сильных высказываний о чувстве, связывающем человека с его родиной, чем это: «Родина - это не только земля, где покоится прах предков. Человек жив, пока счастлив. Чело­век жив, пока чувствует боль. Душевная боль передается по наследству. Наследственная боль - это и есть нить, которая связывает человека с Родиной. Перестает болеть душа -значит, нет твоей Родины».

Лирический герой Вэллы пронзен бытием, открыт пол­ноте счастья от его переживания и гневу по отношению к любому насилию, злу, обману, разрушению. Следовательно, базовым суждением о творчестве Вэллы может быть следу­ющее. Если его проза и поэзия

- действенны, поскольку непримиримы ко злу;

- если они защищают традиционные ценности его народа;

- если хранят мудрость традиционных культур от издер­жек и произвола цивилизации;

- если холят корни своего языка и открывают его другим;

- если защищают природу;

- если проникнуты чувством сакральности;

- если рождают в читателе боль и счастье открытия -знак большого художника - значит, такая проза и поэзия защищают и меня, и вас. Мою культуру. Нашу цивилиза­цию.

Когда крупнейший индейский поэт и писатель США Н. Скотт Момадэй приехал в Москву (а позже и в Варьеган), его спросили, видит ли он разницу между культурой и циви­лизацией. Он ответил: «Нет». Когда же и мы сможем отве­тить так, когда доживем до такого понимания цивилизации, чтоб она шла рука об руку с традиционной культурой, а не вещала о бездумном глобализме, тем временем губя и при­роду, и ее традиционных обитателей? На фоне коммерциа­лизации, беспринципности, безответственности, эгоизма, конъюнктуры, предательства - и, как следствие, творчес­кого бесплодия - творчество Вэллы предстает оазисом че­ловечности. Оно задает нравственный императив. Оно учит жизни и восприятию красоты.

А основы их составляют природа и народная культура. Все эти характеры, о которых так просто и волшебно по­ведал нам Юрий Вэлла - охотник Федор, шаман Аули, му­жественный Татва, и многие-многие другие — становятся частью общечеловеческого мира — без них нам теперь уже не жить. Рассказы о них хочется уподобить чистому глотку воды из ручья, который, раз пробившись из земли, посте­пенно набирает силу, растет и ширится.

Творчество Юрия Вэллы возвращает нас к чистоте наших общих первоистоков. В завершение сказки «О чем плачет ку­кушка?» бабушка просит сына принести ей воды — но не из озера — там она «сопрела на солнце», а взять из естественного источника, какие в народе именуют «живунами». Творчество Юрия Вэллы — это и есть такой целительный источник-жи-вун, полный добра, веры и мощной жизнестроительной силы.

А.В. Ващенко д.ф.н., профессор МГУ

В начале была мелодия

I

УТРО В ШКОЛЕ-ИНТЕРНАТЕ

В КАНИКУЛЫ НА СТОЙБИЩЕ

ПЕРЕД ЗАКАТОМ СОЛНЦА

МОЛЧАНИЕ

В НАЧАЛЕ БЫЛА МЕЛОДИЯ

ВЕНГЕРСКАЯ СЮИТA (Триптих)

О ВЕЧНОМ

УТРО В ШКОЛЕ-ИНТЕРНАТЕ

Встанешь утром, откинешь с окна занавеску, выглянешь во двор, а там на скамейке сидит синица. Вокруг всё бело и серо, а грудь у синицы яркая. Сидит и голову эдак важно из стороны в сторону поворачивает.

Глядишь на неё, и лицо твоё разглаживается, хочется улыбаться, и ты улыбаешься, и от тревожного сна, который тебя поднял с постели, остаётся только смутное, неясное, постепенно растворяющееся эхо.

В КАНИКУЛЫ НА СТОЙБИЩЕ

Включил приемник, и весь зимний вечер чум был напол­нен романсами. Все-таки как прекрасен и совершенен этот жанр! И горько, и тепло. Вроде слова не о том, что у тебя на душе, но как чудно перекликаются романсы с твоими чув­ствами.

Что это — врожденное человеческое или привитое вос­питанием?

ПЕРЕД ЗАКАТОМ СОЛНЦА

— Сегодня комаров мало, наверное, олени наши далеко ушли.

— Не должны.

— Э, сынок, если тебе лень за ними идти, так помалкивал бы.

— Мне, дедушка, не лень, но ведь ты сам говорил: не чело­век пасет оленя, а дымокур. Вот сейчас разведу дымокур...

— Умный! Какой умный!

— А что?

— А то, сынок, что твой дым ветром унесет совсем не в ту сторону, куда олени сегодня ушли.

Бабушка шумно вздохнула, ни к кому не обращаясь:

— Ёх-хо-хо-хов! До каких дней я дожила?! Сидят возле меня два лентяя, молодой да старый, и препираются — кому за оленями идти.

МОЛЧАНИЕ

Вообще-то бабушка моя была разговорчивой. Но иногда, идя вдоль берега, остановит меня, опустит свою корявую, легкую, иссушенную временем руку мне на голову, стоим и молчим перед спокойными водами реки. Но наши сердца не молчат. Они продолжают беседовать. Незримо-неслышно она передает мне свои ощущения, свое восприятие мира. Нет, она не передает мне своих мыслей. А я начинаю видеть ее глазами нашу залитую солнцем прохладную реку, я на­чинаю слышать ее ушами дальнее курлыканье журавлей за болотом, я начинаю воспринимать ее сердцем наше стойби­ще и каждый звук, каждый шорох, каждый вздох в нем...

В НАЧАЛЕ БЫЛА МЕЛОДИЯ...

Когда я жил ещё в интернате, прямо над моей кроватью висел радиоприёмник. Однажды вечером, когда уже все спали, я услышал музыку. Она вошла в меня и легла комом где-то под горлом возле сердца. Я не знал ни названия, ни имени автора. Просто у меня в душе поселилась незнако­мая, но прекрасная мелодия, которую хотелось и хотелось слушать, от которой становились мокрыми глаза. Когда она появлялась днём, я бежал к приёмнику в конце коридора школы, бросив все ребячьи шалости. Иногда она мне просто чудилась.

Однажды, в мартовской Ялте, в Доме писателей я снова услышал мою мелодию. В этот раз она была осязаемой, она слышалась из соседнего дома. Я пошёл на звук. Качество исполнения было непрофессиональным. Но в том-то и была наверное её прелесть, что неумелые пальцы, робко выводя штрихи мелодии, придавали ей ещё большую свежесть и чистоту. Я поднялся на крыльцо клуба Дома писателей и в полутёмном зале увидел Тебя. Твои пальцы касались кла­виш, а я чувствовал их у себя на лице, твои глаза смотре­ли куда-то в пространство, а мне казалось, что они глядят в мои глаза. А музыка уже была не только у меня под горлом у сердца, она мурашками пробегала по спине, по всему телу. Я притаился, боясь спугнуть, оборвать, и слушал, и знал в этот миг, что такое счастье.

Прошло много лет. Теперь я знаю, что это Бетховен «К Элизе». Я часто слышу эту мелодию в исполнении раз­ных профессионалов. У одной моей знакомой даже дверной звонок мне отвечает этой мелодией, но ком в горле пропал, слёз на глазах уже не бывает. Неужели возраст?

Но иногда вспоминаю Тебя, вижу мысленно твоё лицо, ком под горлом пояляется снова. Вот и сейчас. Может быть, Ты заменила мне мою мелодию?

ВЕНГЕРСКАЯ СЮИТА

(триптих)

I.

Сегодня был на камерном концерте. Шёл Бах «Моя ра­дость». Думал о тебе...

Как всё-таки сложен и непрост наш мир, наши взаимоот­ношения: вместе нам тяжело, а без тебя жить невозможно. И слёз не хватает, и чувства перехлёстывают, переполняют душу. А что делать, как поступить? — не знаю...

Пели по-немецки. Пусть непонятны слова, пусть это чу­жой язык, но чувства, которые Баха возбудили на создание этого произведения, сейчас трогают, тревожат, радуют, за­ставляют страдать сладостной болью душу мою.

Не в том ли ценность мирового искусства, для которого нет государственных границ и языкового барьера?

2.

В актовом зале Дебреценского университета наши ка-зымские ханты исполняют Медвежьи игрища.

Сидят и внимательно слушают делегации США и Япо­нии. Сидят и с удовольствием слушают Тарту, Таллин и Хельсинки, учёные и студенты Будапешта и Дебрецена. И даже наши из Сыктывкара и Йошкар-Олы чутко сопережи­вают происходящему на сцене. Ей-богу, сидит и вынужден­но-терпеливо слушает начальственно-чванливая Москва. Но до слёз обидно, когда наши же, свои же родственники, ханты и манси, из зала грубо вмешиваются в репертуар Иг­рища, давая совсем неуместные советы там, где этого делать нельзя!

Почему?!

Да потому, что житель Запада знает, что ЭТО вчерашний день, что происходящее сейчас на сцене обречено, что ОНО каждую секунду постепенно уходит из жизни с последними носителями... А мы ещё слепы.

3.

«Аве Мария!..» — сколько раз слышано в жизни, сколько раз выстрадано, перечувствовано и пережито. Но я никогда не знал, что это Лист. Да и не задумывался, кто из компози­торов это создал. Зачем? Наверное, человеку совсем неваж­но, кто автор того или иного произведения. Лишь бы трогало душу, лишь бы дотрагивалось до самых сокровенных струн души. И тогда играй, Муза! Завладевай моей душой, я дове­ряю тебе, полностью отдаюсь в твою власть, владей мной...

...и завладеваешь!

И тогда уже всё равно, что с тобой, что впереди тебя. Есть настоящее, и оно прекрасно!

О ВЕЧНОМ

Сегодня я строил гроб для одной женщины.

Почему-то вспомнил одну ненецкую поговорку: «Чело­веку в жизни два раза мастерят люльку-колыбель. Первый раз во время рождения, второй — к смерти».

Одну свою люльку я уже пережил. Осталась вторая...

Ещё думал о том, что мне, оказывается, совсем не без­различно, кто для меня будет строить мою последнюю ко­лыбель. Перебирал в памяти всех односельчан и не мог себе представить никого. Может быть, того человека нет сейчас возле меня? Он не родился ещё? Или я умру на чужбине? А может, труп мой будет где-то истлевать непохороненным?

Как-то мне дед говорил, что человек ближе к смерти чувствует того, кто будет мастерить его последнюю колы­бель. Дед уверял, что для него сколочу я.

Так оно и было...

Бывальщины

II

0ДНАЖДЫ НА СТОЙБИЩЕ

ПОБЫВАЛЬЩИНА ОЙСИ

ТАК И ОСТАЛАСЬ ПАМЯТЬ

ТЕЛЕСЕАНС

ЯВУНКО И ПЛОТВА

ПОБЫВАЛЬЩИНА СТАРОГО ВАЛЮМЫ

ЫСЧЕТКА-ШАМАНИШКА И ДРУГИЕ (триптих)

ОДНАЖДЫ НА СТОЙБИЩЕ

Памяти друга детства Айпина Виктора Романовича посвящаю

Была зима. Меня попросили отвезти на оленях почту в Аган. Я уже сейчас точно не помню, то ли у почтовоза (так их, кажется, тогда звали) хворь случилась или еще что, но вместо работника, который специально этим занимался, отправился в путь я. Преодолел полпути, пересек реку Ва-тьеган, подъезжаю к стойбищу Кошпи-ики. О нем молва по Агану ходила - с большим юмором был человек. Якобы умел рассказывать такие правдивые небылицы - трудно не поверить.

Еду по заснеженному бору. По обе стороны дороги све­жее оленье пастбище. Уже олений кораль виднеется. Олени в корале ходят. Хозяин стоит в центре спиной ко мне. Не ви­дит меня.

Погоняю оленей своих. Издаю погромче звуки, чтобы ста­рик услышал. Но он не оборачивается. Поза его говорит: он очень занят, что-то внимательно рассматривает в руках. По­даю голос погромче. Не слышит. Его олени уж заметили меня, головы повернули. Я громко покашлял, въезжая в кораль. Но Кошпи-ики не обернулся. Продолжал что-то внимательно изучать - во всяком случае, спина его говорила об этом.

Остановил я упряжку в двух шагах сзади него, привязал вожжу к средней ножке нарты, подошел к старику и попри­ветствовал.

- А, это ты, зять Сардаковский, приехал! - кинул он че­рез плечо и стал еще внимательнее рассматривать в руках что-то свое.

- Что ты, Пырыс-ко, рассматриваешь? - спросил я.

- А ты сам посмотри, - и сует мне под нос свой большой палец. Вон того оленя только что ловил я арканом. Олень необъезженный, веревки еще не знает, дернулся что есть силы и оторвал мне палец. Вот и кровь на снегу. Действи­тельно, возле ног старика я увидел несколько капель свежей крови и аркан разметанный.

- Нашел я в снегу палец свой и быстро, пока не остыл он, приставил на прежнее место. Плотно и сильно прижал вто­рой рукой, а сам мысленно к Самой Хозяйке обратился за по­мощью. И вот он результат, смотри, только шрам остался.

Вокруг пальца, словно кольцо, виднелась ровная склад­ка шрама.

Меня сковала судорога смеха. Но я сдержался. Смотрел на старика и не знал, что делать. То ли принять Это как шутку и об­легченно рассмеяться, но я боялся обидеть старика, ибо на лице его не было и намека на шутку; то ли удивиться или, во всяком случае, сделать на лице искусственную мину удивления.

- Ну что мы стоим-то посреди двора? Входи в дом, чай будем пить, - он похлопал рука об руку, словно стряхивая с них пыль, и направился в дом. Я пообедал, согрелся и уехал со стойбища. Прошло уже более тридцати лет, но до сегод­няшнего дня почему-то не могу себе позволить признать Это шуткой, облегченно рассмеяться и забыть. Я сам человек с юмором, люблю, ценю и понимаю шутку другого человека. Но Это — что-то мне подсказывает — не тот случай.

ПОБЫВАЛЬЩИНА ОЙСИ

Говорят, если метель в начале пути застанет или дождь-ненастье - это к удаче. Почти всю жизнь меня в пути заста­ет ненастье. Я везучий человек?

Сегодня снова сильная метель. В свете фары снегохода кое-как просматривается след оленьей упряжки. Впереди чум ненца Ойси. Ойся живет вдвоем с женой. У них оле­ни. Дети разлетелись по белому свету. Редко приезжают внуки.

В деревне Ойся не был с 1955-го года. Был обществен­ным оленеводом, повздорил с колхозным руководством и сбежал в лесотундру. Слышал о том, что есть на свете теле­визор, но ни разу его в глаза не видел.

В молодости был охотником. Со своей пушной добычей участвовал в Москве на Всесоюзной сельскохозяйственной выставке. С выставки привез две медали - за достижения и за участие.

Когда я приезжаю к нему в гости, он обязательно уго­щает меня какой-нибудь историйкой. В этот раз рассказал побывальщину:

- Отправился однажды сам Сталин-Царь на поиски хан­тыйской Золотой Бабы.

Взял с собой двух самых Главных Помощников.

Прибыли они на реку Казым и стали рыскать по святым местам, жилища богов стали грабить.

Придут на святилище, заберутся в лабаз, все вверх дном перевернут, а Золотой Бабы там и нет, дальше отправляются.

Долго так рыскали, чуть до Нумто не дошли, но добра­лись-таки они до Жилища самой Хозяйки Казыма.

Присел усталый Сталин-Царь в сторонке от лабаза на пенек отдохнуть. Достал из нагрудного кармана Посудину Табачную, закурил, а своим самым Главным Помощникам повелел лабаз обшарить.

Старший Главный Помощник приказал Младшему лезть в лабаз, а сам остался снаружи, чтоб, если найдется здесь Золотая Баба, принять ее в собственные руки и самолично представить Сталину-Царю.

Младший Главный Помощник покряхтел-покряхтел, да делать нечего, полез в лабаз. Разгреб он в разные стороны добро самой Хозяйки Казыма и увидел Нечто.

- Что? Что увидел?

- Не знаю, что он там увидел, говорят, Нечто! — ответил рассказчик.

- Повернул голову через плечо Младший Главный По­мощник, чтоб сообщить об увиденном чуде, но старшой от этого взгляда навзничь упал. И издох Старший Главный По­мощник.

- От чего же умер он?

- Говорят, взгляд человека, увидевшего Хозяйку Казы­ма, обретает Силу. У доброго человека взгляд обретает по­ложительную силу. У злого, корыстного человека, взгляд обретает отрицательную силу.

Хотел Младший Главный Помощник голову обратно повернуть, чтоб увидеть еще раз 'Нечто, да не смог этого сделать. Схватил голову двумя руками, ворочает, пытается развернуть, поставить на место, как было, но ничего у него не выходит. С испугу заорал, вывалился наружу из лабаза и убежал на все четыре стороны.

Хоть и не робок был Сталин-Царь, но тут испугался и, не заглянув даже вовнутрь священного лабаза Хозяйки Казы­ма, покинул это место и вернулся в Москуй-Столицу.

Недолго после этого случая правил Сталин-Царь. Вско­ре и он умер.

- А что случилось с Младшим Главным Помощником?

- Он где-то и сейчас живет в Москуй-Столице. Говорят, иногда появляется на улицах города. Голова его все еще по­вернута назад. Тебе он там не встречался?

Сегодня снова сильная метель. В свете фары снегохода кое-как просматривается след оленьей упряжки. Впереди чум ненца Ойси. Ойся живет вдвоем с женой. У них оле­ни. Дети разлетелись по белому свету. Редко приезжают внуки.

В деревне Ойся не был с 1955-го года. Был обществен­ным оленеводом, повздорил с колхозным руководством и сбежал в лесотундру. Слышал о том, что есть на свете теле­визор, но ни разу его в глаза не видел.

В молодости был охотником. Со своей пушной добычей участвовал в Москве на Всесоюзной сельскохозяйственной выставке. С выставки привез две медали — за достижения и за участие.

Когда я приезжаю к нему в гости, он обязательно уго­щает меня какой-нибудь историйкой. В этот раз рассказал побывальщину:

— Отправился однажды сам Сталин-Царь на поиски хан­тыйской Золотой Бабы.

Взял с собой двух самых Главных Помощников.

Прибыли они на реку Казым и стали рыскать по святым местам, жилища богов стали грабить.

Придут на святилище, заберутся в лабаз, все вверх дном перевернут, а Золотой Бабы там и нет, дальше отправляются.

Долго так рыскали, чуть до Нумто не дошли, но добра­лись-таки они до Жилища самой Хозяйки Казыма.

Присел усталый Сталин-Царь в сторонке от лабаза на пенек отдохнуть. Достал из нагрудного кармана Посудину Табачную, закурил, а своим самым Главным Помощникам повелел лабаз обшарить.

Старший Главный Помощник приказал Младшему лезть в лабаз, а сам остался снаружи, чтоб, если найдется здесь Золотая Баба, принять ее в собственные руки и самолично представить Сталину-Царю.

Младший Главный Помощник покряхтел-покряхтел, да делать нечего, полез в лабаз. Разгреб он в разные стороны добро самой Хозяйки Казыма и увидел Нечто.

— Что? Что увидел?

— Не знаю, что он там увидел, говорят, Нечто! — ответил рассказчик.

— Повернул голову через плечо Младший Главный По­мощник, чтоб сообщить об увиденном чуде, но старшой от этого взгляда навзничь упал. И издох Старший Главный По­мощник.

— От чего же умер он?

— Говорят, взгляд человека, увидевшего Хозяйку Казы­ма, обретает Силу. У доброго человека взгляд обретает по­ложительную силу. У злого, корыстного человека, взгляд обретает отрицательную силу.

Хотел Младший Главный Помощник голову обратно повернуть, чтоб увидеть еще раз Нечто, да не смог этого сделать. Схватил голову двумя руками, ворочает, пытается развернуть, поставить на место, как было, НО ничего у него не выходит. С испугу заорал, вывалился наружу из лабаза и убежал на все четыре стороны.

Хоть и не робок был Сталин-Царь, но тут испугался и, не заглянув даже вовнутрь священного лабаза Хозяйки Казы­ма, покинул это место и вернулся в-Москуй-Столицу.

Недолго после этого случая правил Сталин-Царь. Вско­ре и он умер.

— А что случилось с Младшим Главным Помощником?

— Он где-то и сейчас живет в Москуй-Столице. Говорят, иногда появляется на улицах города. Голова его все еще по­вернута назад. Тебе он там не встречался?

ТАК И ОСТАЛАСЬ ПАМЯТЬ

Бежали по берегу озера следом за оленями два колхоз­ных оленевода. Тонкий и длинный, как хорей, - Элява и кругленький, хромой, с короткими ножками - Лэпа.

Из озера речушка вытекает. Олени перемахнули через реч­ку. С разбегу и Элява благополучно перепрыгнул ее. А Лэпа -эх Лэпа! - он угодил прямо в холодную осеннюю воду.

Орет, барахтается, сам выбраться не может. Подбежал Элява, схватил протянутую из речки руку и рванул что есть силы. Лэпа выскочил из речки, да, увы, лопнула подтяжка от кожаных штанов - промокли и отяжелели штаны, и ос­тались они в реке. Лэпа кричит. Элява смеется. А штаны под осенний лед течением затянуло, кое-как потом березовым крючком отыскали...

Теперь, кто бы ни ехал зимой через это озеро на оленях ли, на снегоходах ли, а через это озеро Большая Ненецкая Дорога проходит, останавливаются и рассказывают друг другу эту историю. Озеро люди называют Озеро-Лэпы. А речушку, вытекающую из озера, ту самую речку, в которой Лэпа искупал свои штаны, - Речка-Лэпы.

Так и осталась Память.

ТЕЛЕСЕАНС

Был случай: сидит семья перед телевизором. Кашпиров-ский с экрана на весь Советский Союз дает установку - ле­чебный гипнотический телесеанс:

- Расслабьтесь, вам хорошо... сейчас будет еще лучше... -и смотрит, и смотрит на телезрителей в упор, и не моргнет, не шелохнется, пронизывает взглядом.

чит.

Вошел в чум оленевод-сосед Аули:

— Что вы как повязанные все? Что случилось? Все зашикали на него:

— Тихо, не мешай, шаман русских шаманит, людей ле-

— Этот... что ли? — и ткнул корявым пальцем в телеви­зор. — Сейчас посмотрим... какой... он шаман.

И направил свой взгляд Аули на телевизор, и сошлись они с Кашпировским глаз в глаз. И тихо стало. Наступила пауза. Все молчали. И Кашпировский замолчал. Он напряг­ся и вспотел. Пауза затянулась.

Телеэкран вначале превратился в неподвижную фото­графию. Потом экран вздрогнул, и по-вертикали пробежа­ла полоса. У Кашпировского под левым глазом мелькнула слезинка. Глаз дрогнул. Кашпировский моргнул и отвер­нулся.

Диктор торопливо объявил, что телесеанс на сегодня за­кончен.

ЯВУНКО И ПЛОТВА

(Об этом мне рассказал Аули)

Когда Явунко совсем уж постарел, мужчины-оленеводы, уходя на пастбище за оленями, наказывали хозяйкам при­сматривать за ним. То он вдруг начинал собираться за лыжа­ми, оставленными в юношестве на стойбище деда, то при­брать рыболовные мордушки и жала на верховье Пящиты, где в давние времена он со своим дедушкой рыбачил.

Бабушка полушёпотом рассказывала, что Явунко «вер­нулся в детство», что нам, детям, во время своих игр надо приглядывать за ним.

Но однажды он всё-таки ушёл. Ушёл на соседнее стойби­ще, как потом он объяснил, послушать сказки.

На пути у него было большое озеро. Нефтяники, изредка залетающие сюда на рыбалку, называют его Восьмёркой-на-Пысуме. У нас оно называется Латт-тотяай. Озеро это со­стоит из двух половин — большего и меньшего, а посередине два вытянувшихся навстречу мыса. Вот на этот мыс и при­шёл старый Явунко. Сел усталый старик на самый обрывис­тый выступ берега. Солнце печёт, ветерок с озера сдувает комаров, болотный кулик у самой воды на кочке дразнится, легко взлетая над водой и обратно возвращаясь на кочку.

Посмотрел старик направо — далеко за озером узкая по­лоска леса, налево обходить — ещё дальше. А напротив — озёрный берег рядом и за озером чумы виднеются, слышно, как соседские дети играют, смеются, собака беззлобно лает. Вода мирно плещется о босые ноги старика, но озеро глубо­кое, а плавать Явунко не умел.

Долго так сидел старик.

Вспомнил детство, как впервые учился ездить на вёрт­ком обласе — кедровой долблёнке, и голос деда: «Смелее, смелее!»;

вспомнил юность, с какой гордостью и озорством Она смотрела на него, когда его тынзян раньше других заарка­нил упрямую и прыткую важенку на стойбище у Чачи-ики;

вспомнил, с каким недоверием вёл он свою последнюю упряжку (двух старых смирных кастратов) в Колхоз, незна­комое слово настораживало, но возразить — язык косте­нел;

вспомнил Первую войну, когда русские с русскими вое­вали, а он по воле случая оказывался то с одной, то с другой стороны и ни на которой стороне не чувствовал доверия;вспомнил Последнюю войну... но об этом лучше не вспо­минать — всем тяжело было...;

в первый послевоенный год Она умирала тяжело, долго, больно, мучительно больно...

Вздохнул Явунко. Голод уже напоминал о себе. Снова ог­лядел озеро справа, хотя знал, что обойти его он уже никог­да не сможет. Налево он даже не посмотрел — та половина озера большая. За озером на стойбище дети шалили, и жен­ский голос молил оставить в покое собаку.

— Е-хо-хо-хов! Красные говорят, что нет Бога, не долж­но быть и шаманов. Хорошо, пусть будет так, им виднее. А сверхъестественные силы, которые всегда существовали, как с ними-то? Ведь они не подвластны ни законам, ни лю­дям. В древности, говорят, Плотва возила на себе человека по морю. А мне, уставшему за всю мою жизнь, не через море надо, а всего-навсего на тот берег озера...

И только успел сказать это, как из воды показалась спи­на огромной рыбины. Старик, нисколько не сомневаясь, сел верхом на Плотву (это, конечно, была она) и благополучно переправился на другой берег озера.

Придя на стойбище к соседям, Явунко за чаепитием рассказал о случившемся. Все посмеялись и разошлись по своим делам, а гостя оставили в компании детей — пусть им сказки рассказывает...

Однажды, несколько лет спустя, я случайно подслушал беседу взрослых — соседские оленеводы пили чай у нас. Они говорили полушёпотом о том, что на озере Латт-тотяай, когда Явунко у них на стойбище объявился, они не нашли следов старика ни полевому краю озера, ни по правому. Следы ста­рика обрывались на одном мысу озера и начинались на другом, словно Явунко действительно пересёк озеро посередине.

ПОБЫВАЛЬЩИНА СТАРОГО ВАЛЮМЫ

Когда был побежден Самый Главный Белый Царь, на казнь его привезли в Сургут.

Сели вокруг стола Самые Умные Красные и стали думать, как казнить Самого Главного Белого Царя. Ведь он самый-самый главный царь, а значит, самый-самый живучий.

Думали, думали... семь дней думали и придумали. Вызы­вают они Самого Главного Белого Царя и заявляют ему:

— Будем тебя казнить, но прежде мы желали бы испол­нить твое самое последнее желание. Чего желаешь?

И Самый Главный Белый Царь отвечает:

— Да чего уж желать-то, всего-то у меня было в достатке! Горло бы смочить, на помин души рюмочку водки пропус­тить.

Прикатили бочку самогонки. Взял он в одну руку эту бочку самогонки, опрокинул в рот, как рюмку водки, и усы рукавом обтер.

Прикатили вторую бочку самогонки. Взял он в одну руку и эту бочку самогонки, опрокинул в рот, как рюмку водки (при этом рассказчик облизнулся), и лишь рукавом обтерся.

Прикатили и третью бочку самогонки. И эту бочку выпил Самый Главный Белый Царь. А после втянул носом хлебный дух и уверенно сказал:

— Готов я теперь для вашей казни.

— Ну, если готов, выходи на крыльцо, там тебя повозка ожидает. Поедешь на место казни.

Вышли за дверь. Подкатила к крыльцу конская нарта са­мого царя из прочнейшего дерева. Постелили широкое шер­стяное полотно от крыльца до нарты, подставили к высокой нарте резную лестницу.

30

— Садись, Самый Главный Белый Царь, располагайся в последний раз по-царски.

Не ожидал подвоха Самый Главный Белый Царь. Только устроился удобно на конской нарте среди подушек, как нар­та хрустнула, раздавилась под царской тяжестью, а острые обломки самой прочной нарты проткнули царю живот. И Самый Главный Белый Царь вытек в реку.

Самые Умные Красные рассудили мудро: раз он Самый Главный Белый Царь, значит, умеет заговаривать себя от смерти. Поэтому они предположили, что царь попросит ни­чего иного, как водочки. И вместо водки накачали его само­гоном. А потом подпилили поперечины конской нарты царя. Самый Главный Белый Царь думал, что казнь где-то еще впереди, и поэтому, садясь в повозку, внутренне расслабил­ся, что и сгубило его.

ЫСЧЕТКА-ШАМАНИШКА И ДРУГИЕ

(триптих)

1.

Когда появился на нашей реке катер, мы, дети, первыми облепили склон песчаного яра, тогда как взрослые, отцы наши и деды, все ещё степенно двигались между домами и чумами, словно весенний поток, неся с собой и заполняя все уголки нашего стойбища вестью: «По реке огнедышащая лодка плывёт!».

Спрятавшийся в изголовье постели под одежды и шку­ры, только Ысчетка не покидал своего берестяного чума, с ужасом нашёптывая: «Это за мной, это по мою душу пришла огнедышащая лодка, это вчерашний звук моего бубна при­вёл её сюда».

Вскоре все жители стойбища были на берегу, кроме Ыс-четки-ша манишки.

Едкий дым, чёрный и тяжёлый, выползал из трубы кате­ра и, грозно нависнув над стойбищем, потянулся своей мох­натой лапой прямо к чуму Ысчетки.

«Смотрите, смотрите! — зашевелились старики, охва­ченные злорадством и тревогой, — сейчас этот Огненный Дух вынет из чума пустослова!»

Каждый стоявший на берегу представлял, что дым этот — божья кара за ложь, которой щедро одарял соро­дичей Ысчетка и без сожаления отдавал его воле судьбы.

Мне казалось, что шаман, скрытый от нас стеною чума, сейчас яростно борется с Огненным Духом, но, так как до сих пор он ещё не был вынут из своего убежища, я своим мальчишеским воображением видел в нём искусного борца. Так же, как и все жители нашего стойбища, я недолюбли­вал Ысчетку, к словам и к поведению которого относился с недоверием, тем не менее где-то в самом затаённом уголке сознания жалел его.

Но катер причалил к берегу, качнулся на собственной волне; выскочивший из него чумазый человечек с ярко-бе­лой улыбкой ровных зубов накинул на пень толстый канат, подбоченясь, бойко махнул кому-то рукой, и таинственный зверь, только что изрыгавший изнутри искры, дым и ры­чание, смолк, словно пристыженный. Из трубы вырвалось последнее, уже не такое чёрное кольцо дыма, пронеслось над стойбищем и скрылось в берестяном чуме Ысчетки. Я пред-ствил, что неудачливый Огненный Дух не выдержал борьбы с человеком, что он погиб в суровой схватке. На душе была гордость за победу сородича, но ещё больше было жаль та­инственного зверя...

2.

Однажды ехали в одном обласе два старика — ненец и ханты. Едут и друг другу сказки рассказывают. У ненца было хантыйское имя Явунко — это значит, что он был известен не только среди своих сородичей, но имел уважение и среди ханты. У старика же ханты по этой же причине было ненец­кое имя Капитяай. Были они не только друзьями, были они Большими Сказипелями. Каждый из них мог заговорить не только простого слушателя, но и такого же, как он, мастера-сказителя.

В одном месте имеет река большой двуглавый поворот-петлю. Поедешь кругом — полдня потеряешь. У основания поворота есть волок — всего двадцать шагов — перетащил лодку и дальше едешь.

Так вот, едут Явунко и Капитяай и сказки друг другу сказывают. Доехали до волока, перетащили облас и гребут себе вёслами дальше. Но поехали они не вниз по реке, куда им надо было, а завернули вверх по течению, то есть в этот двуглавый речной поворот. Едут себе - сказки сказывают. В полдень снова доехали до волока, снова перетащили лодку и снова поехали в ту же петлю реки. До того они увлеклись сказками, что в этом большом повороте ночевали и первую ночь, ночевали и вторую ночь. Вечерами у костра тоже за­бавляли друг друга сказками. И так за три дня они пере­тащились через один и тот же волок семь раз. Такова сила настоящего искусства, сила мастерства истинного сказите­ля — они забыли обо всём на свете...

Кстати, живут в народе до сегодняшнего дня две сказки этих стариков. Расскажешь с вечера одну из них — и с утра на весь день буран поднимется, слякоть может наступить.

Сказка второго вызывает ясную, солнечную погоду. Лично я за свою жизнь несколько раз пользовался ими для того, что­бы вызвать на охоте нужную погоду. Но это так, к слову — к рассказу моему это не имеет никакого отношения...

Сейчас волок на той двуглавой речной петле люди назы­вают Волоком Семиглавого Поворота...

3.

Прибыл тогдашней зимой в наше стойбище Уполно­моченный из Сургута. И в это же самое время приехал на оленях на свою беду Капитяай — пушнину сдать, в магазине муки, махорки купить. Указал один (нашёлся такой) на ста­рика пальцем, шепнул стражу народному, что Капитяай — шаман. Опустил Уполномоченный руку на плечо старого охотника и сказал:

— Собирайся, шаман, поедешь со мной в энкавэдэ.

Не понял старик, улыбнулся широко, закивал головой:

— Печа! Печа!... — что значит по-хантыйски «здрав­ствуй!».

Подскочил тот, что пальцем указал, и перевёл слова Уполномоченного. Опустил мрачно седую голову старик, но спорить тогда не принято было. Отпросился только за окра­ину съездить, оленей выпрячь, проводить домой к детям.

За стойбищем в сосновом бору выпряг Капитяай оле­ней из упряжки, прогнал их по дороге в родное стойбище. Сам сел на теперь уже ненужную нарту, достал из-под со­ломенной подстилки старую берданку (не у всякого бедняка могла найтись в семье лишняя оленья шкура на подстилку и добрый дробовик), сказал молитву, вздохнул и застре­лился...

Много новых первоснежий приходило на мою землю много раз перелётные стаи пролетали с грустными про щальными криками над Семиглавым Поворотом и над со сновым бором, который теперь называется Капитяай-Бор...

Сижу я на крыльце нашего музея. Слева от меня песча ный яр, на котором когда-то стоял чум Нечетки, справа -Капитяай-Бор, куда ушли мои дочери собирать ягоду.

И чего я сегодня вспоминаю о прошлом?...

У очага

III

ВЕЧЕРОМ У ОЧАГА

ПОУТРУ НА СТОЙБИЩЕ

ВЕЧЕРОМ В ДЕРЕВНЕ

ВОЗЛЕ ПОЧТЫ В ДЕРЕВНЕ

НА УРОКЕ

КОЛЫБЕЛЬ

ЗА ЧТО?

ВЕЧЕРОМ У ОЧАГА

Висит на стене бубен. Хочется протянуть руку, ударить в него, но не решаюсь.

Сегодня многие бьют в бубен не для укрепления души, а для наполнения желудка.

Кабы мой жест дети и внуки не восприняли как желание пополнить семейную казну...

Висит на стене бубен...

А так хочется в него ударить!

ПОУТРУ НА СТОЙБИЩЕ

Возле меня две молодые мамы. У одной ребенку два ме­сяца, у другой - год и два месяца. Младшая просит подер­жать ее ребенка. Старшая взяла на руки дитя и говорит:

— Ой, да я уже отвыкла держать маленьких!

ВЕЧЕРОМ В ДЕРЕВНЕ

Сквозь притихшие сумерки в конце деревни скрипнула ка­литка. Еще до того, как спросонья загавкала сука Кунчи в ог­раде у слепого Суммы, я услышал поскрипывание пороши под легкими каблуками. Это был знакомый звук. Когда сука замол­кала, я снова слышал шаги. Они приближались. И чем ближе они слышались, тем более меня одолевало жадное нетерпение.

Еще не видя хозяйки каблуков, я уже ощущал прикосно­вение ее губ и запах ее уха.

ВОЗЛЕ ПОЧТЫ В ДЕРЕВНЕ

Написал письмо, и стало легче на душе. Словно побыл с тобой. Словно услышал ответ на главный свой вопрос...

Опустил письмо в почтовый ящик, и словно мир вокруг стал каким-то уж слишком неустойчивым. Ведь сейчас это­му Железному Ящику я доверил самое-самое сокровенное. Почувствовал в душе недоверие к нему. Почувствовал, что в любой миг мои слова могут выпасть из него и не долететь к тебе. Могут затеряться, раствориться в дорожной пыли. Могут попасть в чужие руки, где будут неправильно истол­кованы либо вовсе осмеяны.

А сам себе показался я маленькой-маленькой земляной букашкой, забравшейся на самый высокий лист осины, го­товый плюхнуться оттуда лицом в осеннюю грязь при ма­лейшем порыве ветра.

НА УРОКЕ

Идет в школе урок родного языка. Учитель дает детям такие слова: киври (колодец), суван (навес для нарт), пухул (стойбище). Маленький Семен переводит эти слова с хан­тыйского на русский и добавляет от себя:

- У нас есть киври, у нас есть суван для нарт, наш пухул красив летом.

Бедный мальчик! Он говорит есть, а я знаю, что это было. Было, и уже два года, как его стойбища нет, его родное стой­бище попало под Покачевское нефтяное месторождение, на месте его пухула, сувана и киври, на ягельном бору, где он бегал босиком наперегонки с длинноногим олененком, воз­вышается стальной великан - Буровая Вышка. А малень­кий Семен с матерью сегодня живет в поселке в стареньком колхозном домике.

КОЛЫБЕЛЬ

Есть два дела, при выполнении которых человек на неко­торое время становится философом, рассуждает о Вечном. При изготовлении гроба он вспоминает о прошлом, а масте­ря люльку, он думает о будущем.

У нас, у ненцев, оба эти действа являются сакральными. Щепки и стружки от того и от другого изделия нельзя сжигать, а нужно вернуть обратно в природу — увезти в лес и оставить поддеревом. По готовности ни тот, ни другой нельзя остав­лять пустым, пока хозяин не займет свое место, поэтому поло­жи внутрь что-то из инструментов или спички. До использова­ния по назначению обязательно и тот и другой надо освятить.

Только почему-то жизнь вынуждает человека собрать свой первый гроб гораздо раньше, чем мастер наконец-то насмелится сладить свою первую люльку-колыбель.

Многие народы говорят, когда рождается новый человек, в это время где-то кто-то умирает. А ненцы говорят немного иначе: обретение новой люльки отнимает родственника.

После рождения моего очередного внука, в тот день, ког­да я заготовлял детали для своей первой люльки (решился-таки!), под городом в автомобильной катастрофе погибла моя троюродная сестра.

Но не изготовлять люльки мы не можем. Только стараем­ся как можно реже строить новые. А готовые старые, потер­тые временем колыбельки хранятся в роду долго, и пользу­ются ими многие поколения потомков.

ЗА ЧТО?

Проходя мимо, заглянул вчера на родовое кладбище Ай-пиных. Что там делается! Большинство могил раскопано. Это не следы звериных когтей, это следы человечьей лопа­ты. Что же здесь искали? Кто? Клады, которых не нашли в лабазах на Священном Бору? Останки Золотой Бабы, кото­рую ханты хранил и лелеял от осквернения нигде иначе, как в собственной душе?..

Вот лежит отброшеный в сторону, сопревший кис певца Щимки. Из него торчит кость, наверное, бывшая нога? Не та ли, которую он повредил однажды, когда вез подростком послевоенный обоз с рыбой в Сургут?

А на соседней, тоже разграбленной могиле Айсыра? Ос­татки костра. Две рогульки наспех. Пробитый котелок на поперечине, покачивающийся, как маятник. И белый череп в нем. Что же это такое, люди?..

Невольно закрыл глаза и представил.

Вот лежу я на окраине погоста, вырытый чьим-то хули­ганством-любопытством, и корявая незаконченная мысль скребется в насквозь иссушенном черепе: «За что так-то?..»

Ранные рассказы

IV

ХОЗЯИН

ВЕТЕРОК С ОЗЕРА

НАЕДИНЕ

О ЧЕМ КУКУЕТ КУКУШКА

У ЗАБРОШЕННЫХ ГНЕЗДОВИЙ

ШАЙ-ИКИ

СКАЗКА ЛЕСНЫХ НЕНЦЕВ, РАССКАЗАННАЯ В ПОДМОСКОВНОМ ЛЕСУ

ХОЗЯИН

Вокруг было свежо и тихо. На небе догорали последние звезды. Слева темной стеной стоял старый лес, в чаще кото­рого то плакали, то удивленно ухали пучеглазые совы. Впе­реди раскинулось ровное полотно бескрайнего болота. Хотя вообще-то не бескрайнего — вдали на фоне пылающего неба виднелась мелкозубчатая стенка елей. От речки веяло прохладой и пьянящим запахом цветов черемухи. Казалось, все вокруг еще спит, только квакали в береговой траве ля­гушки.

Где-то далеко прокурлыкал журавль. С листьев посы­пались тяжелые холодные капли росы. Восходящее сол­нце раскинуло веер длинных неестественно ярких, но еще сонных лучей по глубокому куполу неба. Вспыхнули ярким пламенем макушки шелестящих осин. Над рекой раздались хрипловатые крики речных чаек — халеев. В чаще леса, словно прочищая горло, закуковала кукушка...

Вдруг на востоке послышался легкий гул, словно где-то далеко началась канонада грома. С тревожными криками пронеслись мимо гуси и утки. В траве испуганно закопоши­лись мыши. В чаще леса сердито прорычал медведь. Хруст­нув сучком, пронесся лось с молодыми рогами. Зацокав, по стволу старой сосны юркнула в дупло рыжая белка. Словно на полуслове оборвалась кукушка.

Из-за леса блеснул яркий луч солнца, вместе с ним по казались вездеходы, похожие на ползущих жуков, наполни окружающую местность лязгом гусениц и гулом моторов.

Машины ворвались в мирно жившую окрестность, под­миная стальными траками гусениц нежно-белые головки-парики цветов багульника. Они остановились на берегу

чки среди стройных стволов осин и густых кустов чере-ухи возле дощечки с замысловатыми знаками, прибитой

стволу дерева. Эту дощечку оставили здесь геологораз­ведчики прошлым летом. Они говорили, что на этом месте будет построен поселок нефтяников.

- Приехали! - крикнул молодой парень, спрыгнувший с первой машины, отмахиваясь от неистового натиска кома­ров. Он был невысок, но широкоплеч. Его доброе улыбчивое лицо с курносым носом и веснушками было обветренным. Из вездеходов стали вылазить люди с такими же загорелы­ми, обветренными, но милыми лицами.

- Вась, комары-то недовольны нашим приходом, смот­ри, как налетели, - сказал юноша в кожаной куртке и с металлическим клеймом на заднем кармане брюк. Он кол­довал кнопками и рычажками фотоаппарата, наводя круг­лый удивленный глаз дорогого объектива на миловидную девушку, поправлявшую на голове широкополую шляпу накомарника.

- Вот увидишь, годиков через пять их здесь не будет — живо выселим! — ответил пожилой очкарик с давно небри­тым лицом, он уже сидел поддеревом и точил бруском но­венький топор.

За час приехавшие люди поставили несколько палаток. Кругом раздавались шутки и смех. Яркое солнце, которое уже успело взойти наддалеким лесом, ласково освещало их весе­лые лица. Потревоженный медведь только краешком глаза посмотрел на них из чащи и навсегда покинул эти места.

А люди тем временем развели костер, и несколько котел­ков повисло над пламенем.

- Коля, подай соли, — раздался звонкий девичий голос.

- А где она?

— В правом кармане рюкзака...

Возле одного из вездеходов, сидя на корточках, шарил рюкзаке парень в кожаной куртке, которого, наверное, зва ли Колей. Он на какое-то мгновение поднял голову и ...замер Медленно выпрямляясь, он полушепотом выдохнул:

— Ребята, не спугните...

Все оглянулись и восхищенно притихли. Время остано­вилось. Рука Николая торопливо шарила в кабине машины, и вскоре оттуда показались стволы новенькой вертикалки. Он, как заправский ковбой, вскинул ружье и прицелился...

На опушке леса стоял лосенок. Его маленькое тельце было высоко поднято на стройных ногах. Над головой чуть заметно вздрагивали большие чуткие уши. Больше с любо­пытством, чем с тревогой смотрели на людей внимательные глаза. Широко открытые ноздри чуть шевелились, но не на­ходили родного знакомого запаха среди пришельцев.

Николай не успел нажать на спусковой крючок, как чья-то рука опустилась на стволы.

— Ты чего?

«Не дури! Ты же теперь новый хозяин тайги!» — прочелк он в строгих голубых глазах, в упор глядевших на него, под которыми сидели дружной стайкой добрые веснушки.

Вдруг совсем рядом раздался короткий отрывистый рев лосихи. Лосенок вздрогнул, резко повернул голову на звук, в следующую секунду его на опушке не было. Только какое] то мгновение на том месте, где он только что стоял, висела невесомое облачко пушистых лепестков одуванчика да по­качивался на сорванной паутинке лесной паук.

— Эх ты, «охотник»! А ведь мог получиться хороший сни­мок! - прошептал парень с курносым носом и веснушками 1 широко зашагал к костру.

Николай опустился на корточки и, низко склонив голову, собирал в траве вывалившиеся из рюкзака вещи. Покачи­ваясь на ремешке, словно укоряя, больно ударял по коленке тяжелый фотоаппарат с огромным объективом, а рядом на поваленном дереве лежало раскрытое разряженное ружье с опушенными вниз до земли стволами, и оно было похоже на провинившегося щенка.

1968 г.

ВЕТЕРОК С ОЗЕРА

Настоящий олень от укуса первого весеннего комара торопится туда, где в детстве вдохнул запах дымокура.

(пословица лесных ненцев)

Ломоть солнца высунулся над заозерным лесом и лег ог­ненной полосой по воде. Небольшое облако, парившее в вы­шине, отливало бронзовым блеском. Где-то в стороне боль­ших озер послышался свободный клик лебедей. Из далеких кустов речного тальника закуковала кукушка.

Мир начинал просыпаться, но сосновый бор еще спал, окунувшись в сонную дрему. Ни единого звука не доноси­лось из него. На краю бора, по белому, влажному еще с ночи оленьему ягелю растянулись длинные тени деревьев и рас­творялись дальше в легком утреннем тумане. Чум, словно призрачный, сиротливо уткнулся в небо между кронами сосен. Вокруг чума, то там, то тут, словно моховые кочки, лежали олени, похлопывавшие изредка ушами от натиска комаров. Они блаженно жевали жвачку. Еле-еле курился вчерашний дымок в огороженном кострище – единственное средство защиты от насекомых. Иногда раздавался кашель еще не проснувшихся людей, но сон которых стал тонок.

Солнце полностью выкатилось над горизонтом, и летний день шагнул в лее. Поднялись на ноги олени и стали ходить вокруг чума, ожидая появления людей. Особо нетерпеливые стали водить носом по брезентовой стене, чтобы побыстрее выпросить дымокур, потому что комары стали сильнее об­леплять их. Маленькие оленята резвились в стороне, изред­ка с любопытством поглядывая на жилье. Они знали, что кто-то сейчас появится оттуда.

Врт с шумом распахнулась брезентовая пола — дверь, и к еле курящемуся дымку направился стареющий человек, на ходу разминая занемевшие кости. Олени, вытянув шеи, об­нюхивая, потянулись за ним. Собака поднялась из-за чума и побежала за хозяином, ревниво отгоняя рогатых и виновато повиливая хвостом, когда хозяин с укором оборачивался па нее. Оленевод подошел к кострищам, подбросил гнилушек и раздул тлевшие угольки. Потом сверху добавил дров, бо­лотного мха, и легкий ветерок потянул в лес облако вязкой нелепы дыма, в котором один за другим скрывались олени.

Человек взглянул на поднимавшееся солнце, на свер­кавшее озеро, на голубевшее небо и улыбнулся, прищурив глаза. Он замурлыкал под нос давно слышанную, но при­вычную мелодию старой сказки. Он в этот миг уже пересе­лился в ту сказку, хотя старческое тело его было еще здесь и оно отдельно от него направлялось к берегу, для того чтобы смыть с себя остатки сна.

11а озере играл ветерок, пуская рябь по прибрежной тра ве, что-то тихо нашептывал тальник. С плавучей кочки в воду с легким плеском плюхнулась зазевавшаяся ондатра, вспугнутая появлением человека и сама напугав серебрис­тую стайку рыбьих мальков. Брюхо обласа еще не просохло со вчерашней езды и сейчас блестело на солнце, словно стальное. Человек опустил руки в озеро и сквозь прозрач­ную воду глядел на их изрезанные беспорядочными склад­ками морщины.

«Подходит старость, — подумал он. — А сколько за свою жизнь изъездил озер и речек с веслом в руках! Весла лома­лись, а руки до сих пор берутся за новые. Сколько оленей переловил на своем веку! Тынзяны не выдерживали оленьей прыти, а руки новые плетут. Сколько полозьев нарт истер­лось! А руки новые делают. У скольких обласов протерлось дно от перетаскивания между озерами и речками! А руки новые выдалбливают. Да, всего не пересчесть, что сделали мои руки. Но подходит старость, и обмякло тело. Вырастил троих сыновей, но ни один из них не остался со мной, никто не хочет пасти оленей, хотя выросли среди них. Старший вы­учился на учителя и живет где-то в городе. Женился, а я даже невестку еще ни разу не видел. Второй сын засел в поселке, заведует Красным Чумом. Младший сын ушел служить в армию. Но вернется ли он после службы ко мне, к стари­ку, к озеру, которое его вспоило, к оленям, которые укачи­вали его детский сон во время перекочевок? А как, бывало, он радовался каждому рождению нового олененка! Целыми днями пропадал на пастбище или ездил со мной к дальним мордам. А потом увез его в школу-интернат, и все реже он стал появляться во время каникул. А последние годы, когда учился в техникуме, вообще перестал приезжать. Говорят, строителю нефтяных вышек без практики нельзя. Вот и внук - останется л со мной, полюбит ли нашу тайгу, озеро, оленей, станет ли жизнь оленевода его жизнью? Не отнимет ли и его у меня шумный город?» — так думал человек, умы-аясь озерной водой, и лицо его то расцветало в уыбке, то тановилось мрачным, словно озеро в ненастную погоду, и жен быть целый день на охоте, на рыбалке, или, по крайней мере, ходить по лесу, собирая в одно стадо далеко разбредшихся оленей, чем чаще всего и хотел заниматься Хылу. Но бабушка всегда ворчала и ограничивала его территорией стойбища, и давала мелочные задания, не присущие мужчине.

После завтрака у него не сходило с языка:

— Дедушка, скоро поедем?

Ему все казалось, что дедушка очень медленно собирается, и он, чем мог, помогал. Сбегал в чум, принес узелок с хлебом и солью. Принес свое маленькое новое весло, которое высохло на солнце до пушиного веса.

Когда садились в облас, бабушка пришла провожать и давала им совсем ненужные советы и наставления. Хылу со счастливой и немного смущенной улыбкой, наклонив голоум исподлобья провожал взглядом ее, стойбище и остающийся берег. Конечно, ему немного было жаль оставлять бабушку одну на целый день, но от поездки к дальним мордам он не мог отказаться.

Весло его то опускалось, то поднималось над водой, сверкая на солнце своей мокрой глянцевой лопастью. О борт обласа тихо плескалась волна. Рядом на воде оставались жел­тые лепестки речных кувшинок, и не просто оставались, а плавно и быстро уплывали назад. Ласковый ветерок играл в волосах и на лице мальчика. Дедушка мурлыкал под нос песню.

Вопросам и восклицаниям Хылу не было конца. Его удивляло все: почему лес издали кажется синим, а подъ­едешь ближе, и становится зеленым? Почему некоторые! озера темные, а некоторые светлые? Почему утки плавают! возле берега, а не на середине?

Дедушка терпеливо отвечал, но мысли его были заняты иным. Он думал о том, что через месяц начало учебного года и придется отвезти внука в поселок, потому что нынче он должен пойти в первый класс. Он вспоминал своих сыновей и думал о том. что школа научит и его внука любить город, не таежную, не кочевую жизнь, что внук, вероятно, тоже за­будет аромат родного леса, стойбища, запах дымокура, вкус оленьего мяса и рыбы на свежем воздухе, когда лицо ласка­ет прохладный ветерок с озера...

Облас прошуршал по траве и ткнулся в берег. Была уже _М0Лу юнная жара, и комаров почти не было. Они выволокли из воды морду и стали вынимать из нее толстых окуней и уп­ругих, как пружина, длиннотелых щурогаек. Хылу взял в обе руки щуку. Под пальцами он чувствовал слизистую оболочку, но мелкая шершавость чешуи не давала рыбе выскользнуть.

Мал......ра товался ей. Он смеялся и приговаривал:

- Вот приедем в чум, и я из тебя сделаю сочную и вкус­ную подавушку. Накормлю твоим белым мягким мясом своего олененка, чтобы он скорее вырос и покатал меня.

Щука извивалась в руках мальчика, словно понимала его слова и хотела выскользнуть обратно в реку. Солнце тыся­чами искр переливалось на чешуе рыбы, словно та была вы­шита мелким бисером. И в этот миг торжественно-радост­ный смех мальчика заглушал все звуки вокруг...

Они возвращались поздно. Озеро пылало ярким огнем заката, из-за которого даже с близкого расстояния не было видно чума. Ветерок утих, и вечер был душным, насыщен­ным ароматом прибрежных трав и цветов. На берегу их ждала собака. Присев на задние лапы и повиливая хвостом, она зевала. Рыбаки ступили на берег, и собака, по очереди обнюхав их, радостно запрыгала, повизгивая.

Они направились к чуму усталые и довольные уловом. По всему телу мальчика сочилась приятная усталость, гор­дость и еще какое-то неведомое ему до сих пор ощущение — ощущение жизни. Он еще не вдумывался, он еще не мог этого осознавать, но где-то подсознательно чувствовал, что он — жив. Что его жизнь, его сознание и окружающая жизнь -это одно целое. Что этот мир не может существовать без него, так же, как не родился бы на свет он, если бы не было его деда, если б не было его тайги.

Только вошли в чум, Хылу забрался в полог к бабушке, ткнулся носом в теплую подушку и счастливый стал засы­пать. Последнее, что он слышал сквозь сон, это тяжелые шаги деда, который поправлял на ночь дымокур, мерный цокот копыт уходящих на пастбище оленей и поскуливание собаки, которую донимали комары...

Хылу сидел за столом рядом с такими же, как он, парня­ми и девушками и внимательно слушал слова седого препо­давателя.

После того ясного утра прошло двенадцать лет. Он все эти годы часто бывал у дедушки, слушал его рассказы о своей трудной юности, о том, как часто гибли олени от не­ведомых болезней. И он давно решил, как только окончит школу, поступит в зооветинститут в большом шумном го­роде, чтобы по окончании его уехать в оленьи стада. И вот он студент.

Хылу любил свой край, стойбище, оленей, дедушку и ба­бушку. Он всегда помнил, что они его ждут. Юноша часто вспоминал, как по утрам садились завтракать на берегу, как перед глазами сверкала вода множеством живых искр и в лицо дул прохладный ветерок с озера.

1970 г.

НАЕДИНЕ

— Ширк... Ширк... — нашёптывали лыжи.

Солнце повисло над лесом, зацепившись за огненный край тучи. Чуть-чуть мела позёмка, и Хылуко подумал, что к вечеру будет буран. А идти ещё далеко.

— Ширк... Ширк... — нашёптывали лыжи.

— Пцик... Пцик... — запищал ремешок ружья по влажной от пота и инея малице.

«Начинается, — подумал охотник, снимая с плеча ружьё и перекладывая на другое. - Никак не соберусь заменить кожаный ремешок на брезентовый. Вон вчера крался к лосю и спугнул его этим писком...»

— Ширк... Ширк... — нашёптывали лыжи.

— Пцик... Пцик... — пищал ремешок ружья.

— Звень... Звень...

«Что это? Да это ж деньги! Не забыть бы передать Аношке, чтоб купил сахару. Он на днях собирался ехать в посёлок. Застать бы его в чуме. Мне нужна упряжка оле­ней», — так думал Хылуко, не убыстряя и не замедляя шаг.

Узкая полоска солнца, словно свежая рана, затянулась рваным краем дальней тучи, которая тотчас будто пропи­талась кровью. Ветер усилился, а соседний кедрач на краю болота нахмурился. Он словно хотел предостеречь:

— Эгей, ненец, торопись! Скоро буран будет, и ночь при­ближается.

Но молодой охотник только краем глаза взглянул в ту сторону, но ни на полступни не прибавил шагу.

«Нельзя, — подумал он. — Буду спешить, не дойду до стойбища Аношки. А мне надо добраться именно сегодня, чтобы с утра, выпросив у него оленью упряжку, ехать обратно за напарником... Как он там? Шутка ли, почти до колена ошпарил ногу кипятком. Эх, Учато, Учато!..»

- Ширк... Ширк... - нашёптывали лыжи.

- Пцик... Пцик... - пищал ремешок ружья.

- Звень... Звень... - звенели в кармане монеты.

- Ток... Ток...

«Котелок в рюкзаке забрякал. Снегу бы растопить, по­пить бы... Ничего, потерплю. Ведь эдак я почти полчаса по­теряю».

- Ток... Ток...

«Надо его переложить в другое место, иначе будет драз­нить» - решил Хылуко, снимая рюкзак. Плечи расслабились и почувствовали свободу. Он бодро помахал руками, поводил плечами и, переложив вещички, снова тронулся в пуп,.

«Если я засветло доберусь до переправы через реку Пы-литяха, то дальше мне будет легче идти - там я выйду на оленью дорогу, по которой Аношка ездит из чума на ры­балку».

И Хылуко пошёл немного размашистее.

Чёрная туча быстро стала подниматься над горизонтом. Ветер стих. На небе появились первые звёзды. Ближний кедрач молча замер. Далеко впереди показалась зубчатая стенка высоких елей.

«Это пойма Пылитяхи, - угадал Хылуко. - Если в бли­жайшие годы будем промышлять здесь же, то одну из избу­шек можно построить прямо на берегу. Вдоль реки в таль­никах и в молодом пихтаче хорошо держится лось, а вон из того массива и соболек заходит... Конечно, старики будут посмеиваться, мол, только ханты могут жить в деревянных избушках, что истинный ненец может себя чувствовать хо­рошо только в чуме».

- Ширк... Ширк...

— Пцик... Пцик...

— Звень... Звень...

Именно в тот момент, когда ночь опустилась на лесотун­дру, охотник вышел к реке, отыскал оленью дорогу, перепра­ву, и только здесь, под уже нарастающий шум ветра в вер­шинах елей сбавил шаг до нормального.

«Ну, теперь дойду. Тут мне всё знакомо — хоть с закры­тыми глазами... и дорога есть. Мой напарник сейчас ещё не спит. Учато, наверное, читает недавно привезённую из посёлка книгу Юрия Рытхеу. Увлекательный роман, может, отвлечёт его от боли. Керосин для лампы у него есть, дров хватит, воды тоже», — думал он, равномерно, накатом пере­двигая лыжи. Голова немного ныла от перегрева, и пот осто­рожными капельками держался на висках. Однако капюшон малицы охотник снимать не стал, потому что мокрые волосы моментально схватит корочкой льда.

«Эх, был бы у меня снегоход!.. Сколько раз на профсо­юзных собраниях, на сессиях сельсовета слушали началь­ников госпромхоза, чтоб каждое звено рыбаков и охотников было бы с транспортом, было бы с рациями. Наши отцы обходились только оленями, но они на охоту и рыбалку ез­дили не очень широко. Теперь же нефтяные и газовые мес­торождения и дороги на эти месторождения заняли, вытоп­тали все ближние доступные угодья, перекопали основные оленьи пастбища — бора-ягельники и сосновые гривы вдоль рек. А сами реки и озёра нефтью залили. Вон что делается на реке Ватьёгане или на Покачевском бору! А ведь ещё сов­сем недавно там паслись тысячные колхозные стада домаш­них оленей. Дядя-то мой в пятидесятых годах в Москве на Сельскохозяйственной выставке делился опытом с другими оленеводами. Значит, было чем делиться? А теперь что де­лается! С каждым годом всё меньше остаётся возможностей держать оленей. Да и упитанность тех оленей, которые ещё есть, низка... Правда, есть теперь надёжная машина -снегоход «Буран», но только руководители считают, что не­выгодно хозяйству покупать для каждого охотника такую мотонарту. Хорошо - пусть не на каждого — а на звено, на бригаду. Ведь три машины наш госпромхоз в последние годы получил, почему на них не ездят охотники? У кого они? Ведь сейчас снегоход или рация очень бы пригодились». И Хылуко представил себя едущим на снегоходе. На таком «Буране» он несколько раз видел своего начальника в про­шлую зиму. Начальник ездил на очередную побывку к жене, работавшей на базе ОРСа в соседнем поселке нефтяников. Каждый раз молодой охотник с завистью смотрел вслед про­несшейся мимо него машины. Он давно мечтал приобрести такую машину, но пугала цена, она была недосягаемой.

— Ширк... Ширк...

- Пцик... Пцик...

— Звень... Звень...

За поймой реки дорога снова вывела на открытое болото. Метель уже вовсю завывала, заметая хвостом дорогу. Стало совсем темно, и впереди ничего не было видно.

«Эге - задумался охотник, - так можно и не туда прий­ти. Надо срубить палку и продвигаться, ощупывая дорогу».

Он так и сделал. С первых же шагов Хылуко понял, что теперь придётся идти медленнее.

- Ширк... Ширк...

- Пцик... Пцик...

— Звень... Звень...

«Так о чём я думал? Ага, о снегоходах. Вообще-то, кое-чего мы добились. На будущий год обещали нашему отде­лению выделить две мотонарты специально для охотников госпромхоза. Надо подобрать людей для будущей брига-

ды, построить базовую избушку и завезти на угодья горю­чее. Будем пробовать охотиться бригадой... Стоп! Я, вроде, сбился с пути?» Палка, которой Хылуко нащупывал дорогу, ушла глубоко в рыхлый сугроб. Он ткнул влево, ткнул впра­во. Когда нащупал твёрдую дорогу, снова направил лыжи вдоль санного следа. Кругом завывала вьюга, было темно. Редко-редко можно было разглядеть возле дороги отде­льные деревца, окружённые бушующей лесотундрой. После речки Пылитяхи колючки снега хлестали сбоку, а тут нача­ли подталкивать сзади.

«Так, так... Здесь дорога не должна сворачивать, значит, сменился ветер. Это хорошо. Буран будет недолгим. Мой дед говорил, если ветер неустойчив, то прояснение одолеет непогоду - должно распогодиться. Но только это случится ближе к утру. Завтра ехать будет легко - плотно надутый ветром снег лучше подмёрзнет, и олени на болоте не будут проваливаться в сугробы, - так решил Хылуко. — Сколько же сейчас время?»

Он глянул на часы, но положение стрелок не рассмотрел. Вынул спички, чиркнул. Огонёк вспыхнул на долю секунды и тут же погас. Стрелки на часах он не успел увидеть, а себя ослепил. После вспышки не мог разглядеть даже собствен­ной ладони перед лицом. Минут пять он стоял не шевелясь, возвращая себе зрение.

«От речки я шёл примерно часа два, значит, скоро будет развилка. Одна дорога на посёлок туда далеко, а вторая — к чуму Аношки. Если он уехал в посёлок, то на развилке бу­дет знак - наклонённая в ту сторону вешка. От развилки останется ещё столько же... Ага, вижу силуэт лыжи, можно, значит, идти».

Хылуко почувствовал, что ногу начало тереть креплени­ем лыжи.

«Эх, надо было вчера перед сном зашить надорвавшееся крепление. Наспех завязанный узел кожаного ремешка ра­зотрёт ногу. Надо бы немного ослабить ремешок, — подумал он и неуверенно возразил себе:

— Наверное, можно и попозже?»

— Сейчас... сейчас... — подсказывала мозоль.

— Ну хорошо! — вслух ответил он и присел на колено. Когда расслабились мышцы, в ноге появилась дрожь.

«Ничего, — успокоил себя охотник, — я ещё не сильно устал».

— Ширк... Ширк...

— Пцик... Пцик...

— Звень... Звень...

Вдруг палка провалилась в пустоту. Хылуко не успел остановить лыжи, и они понесли куда-то вперёд и вниз. Он потерял равновесие и ухнул в сугроб. С минуту лежал не­подвижно. По телу от подбородка до груди, освежая, текла холодная, колючая струйка.

«Что это за яма?... Так, так... Да это же не яма, а берег! Это же берег озера! Ну конечно!... Вот эта кривая сосенка обычно стоит на самом спуске. Значит, я пошёл не той до­рогой. Сейчас надо вернуться немного назад, и там должна быть развилка».

Было хорошо лежать на снегу. Усталость приятно рас­текалась по жилам и мышцам. Вспотевшее тело ощущало блаженный холодок.

— Вставай, нельзя расслабляться, надо идти. Надо, надо... — шептал себе охотник, но измученное тело протестовало.

Хылуко не без труда встал и, опираясь на палку, пошёл в гору. Идти обратно, зная, что идёшь обратно, было тяжело.

— Ширк... Ширк...

— Пцик... Пцик...

— Звень... Звень...

— Сейчас... Сейчас...

— Надо... Надо...

«А что это «сейчас»? А что это «надо»?... Ах, крепление лыжи! Да-да, надо... Нет, ничего уже не надо. Я же ослабил ремешок. Он ещё немного трёт ногу, но теперь уже лучше не сделаешь».

А буран бесился.

«Старики говорят, что если на охоте упустишь подран­ка-лося, обязательно буран начнётся, что Природа не может спокойно видеть пролитую кровь, поэтому скорее заметает её. Наверное, сегодня кто-то упустил подранка, поэтому и буран поднялся».

Иногда палка охотника проваливалась в рыхлый снег. Он начинал тыкаться влево, вправо, потом наконец отыскивал до­рогу, становился на неё и шёл дальше. Сквозь ненастную ноч­ную мглу он видел перед собой только носки своих лыж. И каж­дый раз, когда появлялась левая лыжа, он перекидывал тяжесть тела на левую ногу, а когда появлялась правая - на правую.

Левая — влево, правая — вправо... — так и шёл.

Ветер подгонял в спину, но от этого шаг его не прибавлял­ся. В темноте Хылуко натыкался на надутые сегодняшним ветром бугорки-заструги, чуть не падал. Он не мог опреде­лить, сколько времени идёт, но почти всегда точно представ­лял невидимую вокруг местность. От напряжения ныли ноги, немного поламывало поясницу, рюкзак выворачивал ремня­ми грудь, а плечо онемело от тяжести двустволки.

«Справа должен быть сосновый остров посреди болота. Если так, то мне осталось идти около пяти километров. Это уже немного, — думал Хылуко, перекладывая с одного плеча на другое ружьё. — Мой напарник Учато сейчас, наверное, перед сном чаёк пьёт... Горячий, свежий!... Вот бы и мне...».

Он представил перед глазами чайник и журчащую в кружку красноватую струйку. Он ясно увидел лёгкий парок, вьющийся над блюдцем. Ощутил душистый запах чая и по­чувствовал на губах его вкус. Хылуко провёл языком по об­ветренным губам, но на них была только соль, соль пота.

«Надо думать о чём-то другом, о чае нельзя. О чём же?... Ветер, ветер... снег, снег... лес, лес... жизнь, жизнь... Что-то в этом есть...»

А вокруг холодный снег... А вокруг ранимый лес... А вокруг хрупкая жизнь...

Как будто стихи складываются... А дальше?

Разве птицы не хотят жить? Разве звери не хотят жить? Разве Земля жить не хочет? Разве я не хочу жить?

«Не слишком ли много вопросов?... Многовато, но зато они заставляют задуматься. А ну-ка дальше...» — так шёл ус­талый Хылуко, нашёптывая рождающиеся строки. А может, слова песни? Вокруг бушевала стихия, а в голове, словно жаркие языки пламени, метались мысли и слова. Они по­могали идти. Перед глазами, словно медленные колебания маятника часов, появлялись носки лыж. И они словно вели, словно тянули за собой...

Левая — влево... правая — вправо...

Когда он приостанавливался, опирался на палку и стоял, нажмурив глаза, сквозь вой ветра и шуршание снежных кру­пинок по капюшону малицы слышались частые удары сердца.

— Скоро, скоро... — шептал внутренний голос. — Вон, в том леске должен стоять чум Аношки.

— В каком лесу? Того же леса ещё не видно!

— Ну и что же? Всё равно не далеко. Если бы не буран да не ночь, видно было бы... Хватит стоять. Надо идти, надо!..

— Ширк... Ширк...

— Пцик... Пцик...

— Звень... Звень...

— Скоро... Скоро...

Сначала он услышал гул. Он понял, что это лес, долго­жданный лес, который надвигался на молодого ненца шу­мом, свистом, треском деревьев... И ему почудился лай соба­ки... Нет, не почудился! С каждым шагом лай приближался, охотник словно уже слышал звон цепи... Близость жилья, близкий конец пути отнимали последние силы.

— Левая — влево... правая — вправо... — вели за собой лыжи.

— Ширк... Ширк... — нашёптывали они.

— Пцик... Пцик... — пищал ремешок ружья.

— Звень... Звень... — звенели в кармане монеты.

— Скоро... Скоро...

— Сейчас... Сейчас...

Хылуко представлял, как румянощёкая и круглолицая жена Аношки снимает с жарко натопленной железной печки фыркающий, клокочущий, свистящий чайник с ароматным чаем. Он ясно увидел, как дети Аношки окружили низень­кий столик и с весёлым любопытством следят за движени­ями матери. Он уже слышал сквозь стены чума их дружное галдение...

А обессилевшие ноги охотника делали последние шаги к жилью.

1977 г.

О ЧЕМ КУКУЕТ КУКУШКА

(сказка бабушки Ненги)

— У кого глаза зоркие, у кого уши чуткие, у кого руки ловкие, у кого ноги быстрые? Кто бы сел возле меня, чтоб слушать сказку, которую сказывала давным-давно моя ба­бушка?

— Я, бабушка! Подожди, бабушка! Бегу, бабушка!

Хылу отбросил недоделанный полоз для нарточки, от­ложил дедовский нож, вскочил, прошуршав босыми ногами по,пересохшей древесной стружке, поддернул одной рукой штанишки, другой ловко и быстро махнул под носом, громко швыркнув, и с разбега плюхнулся возле бабушки на нагре­тый знойным днем кусок брезента.

Бабушка медленно перебирала пальцами узор на подоле и глядела куда-то вдаль за озеро. В морщинистых уголках ее губ ютилась неприметная глазу, ощутимая только чутьем, лукавая хитринка. На миг она представила, что когда-то и сама была такой же бойкой маленькой девочкой. Потом она улыбнулась какой-то другой мысли и начала:

— Давным-давно, в жаркий день, такой же жаркий, как сегодня, на берегу нашего живуна, только далеко-далеко в верховье, жила в берестяном чуме ленивая девочка с краси­вой мамой.

— А они пасли оленей?

— У них, конечно, как и у нас, наверное, были олени, но сказка не об этом. Слушай!.. Итак, был знойный, как сегод­ня, день. Девочка качала в берестяной люльке тряпичную куклу и напевала усыпительную песенку. Мать была занята шитьем. На коленях у нее лежал недошитый тянт для доче­ри, а на том тянтку — доска, на которой она острым ножич­ком вырезала из меха нарядный орнамент «заячьи ушки».

64

Умелые руки женщины работали ловко, а крайний палец прижимал к соседнему безымянному проворную иголку с жилкой.

Но вдруг стала распаляться в маме жажда.

— Доченька, во рту пересыхает, принеси попить.

— Ага... — не подняв головы, отозвалась дочь, но продол­жала заниматься своим делом.

— Доченька, игла меня не слушается, жажда томит, сбе­гай за водой.

— Ага, сейчас... — откликнулась ленивая дочь, но опять не сдвинулась с места.

И вдруг что-то странное и непонятное стало твориться с мамой.

— Доченька, руки твои проворны, ноги твои быстры, а я не могу тянтку отложить, — хвоинки к нему пристанут, пы­лью покроется, — принеси речной воды, что-то горло мое сужается, что-то руки мои укорачиваются.

— Погоди, мамочка...

— Доченька, что-то туловище мое сжимается, что-то лицо мое уменьшается, что-то ноги мои тонкими становятся, что-то язык мой колоться стал, как бы мне в птицу не превратить­ся, принеси мне любой воды, хоть из речки, хоть из озера.

Бабушка вздохнула, достала костяную табакерку, ловко сунула за губу указательным пальцем порцию крепкого та­баку, неторопливо вытерла сначала ладонью, а потом паль­цем уголки губ, стряхнула с подола'оброненные крупицы и продолжала:

— А непослушная девочка на просьбу матери молча перепе­ленывала тряпичную куклу, которая не умела плакать, кото­рая никогда не хотела есть, которая никогда не просила пить.

— Доченька, что-то руки мои пухом покрываются, что-то тело мое легким становится, что-то голос мой по-птичьи хочет звучать, а губы мои в клюв превращаются, хкук... что-то в мыслях я на дерево хочу взлететь, хкук-ку!.. В последний раз прошу: принеси водицы, очень пить хочется.

— Ну погоди, мамочка... Дай в люльке куклу зашнурую. Не дождалась мама ленивую дочь и взлетела птицей на

нижний сосновый сук, а недошитый тянтку упал на землю в серую пыль. И запела с дерева уже не красивая женщина, а неприглядная маленькая серая кукушка:

— Хкук-ку! Хкук-ку! Нет у меня любимой дочери. Хкук-ку! Хкук-ку! Не для кого мне шить нарядный тянт. Хкук-ку! Хкук-ку! Некому для меня воды принести. Хкук-ку! Хкук-ку! Полечу я в березовый лес напиться прозрачной росы. Хкук-ку! Хкук-ку! Хкук-ку!..

И полетела кукушка.

Оглянулась девочка, вскочила на ноги, отбросила в сторо­ну ненужную тряпичную куклу и побежала следом за мамой:

— Мамочка, мамочка, не улетай, я тебе пить принесу. Она схватила берестяное ведерко, зачерпнула из живуна прохладной воды и, выплескивая ее на свои босые ноги, по­бежала в лес за кукушкой. А впереди нее звенело, постепен­но удаляясь, жалобное:

— Хкук-ку! Хкук-ку! Хкук-ку!..

Потом это кукование перенеслось на болото и все дальше и дальше. Долго бежала плачущая девочка, перепрыгивая с кочки на кочку. Потом она остановилась, прислушалась, но кукование уже раздавалось со всех сторон, и вдалеке, и вблизи. Села девочка на болотную кочку и горько зарыда­ла. Туловище ее стало сужаться и превратилось в стебелек; вздрагивавшие плечи ее превратились в крупные зеленые листья; а голова ее превратилась в тяжелую ягоду, лежа­щую на лепестках-ладонях. Так стала ленивая девочка бо­лотной морошкой...

Бабушка вздохнула и провела языком по высохшим гу­бам:

— Ех-хо-хо-хов!.. Видно, старая стала, разговорилась тут с тобой и делом не занимаюсь. А солнце-то как печет! Даже язык к нёбу присыхать стал...

— А я тебе пить принесу!

Хылу вскочил, снова одной рукой поддернул вверх непос­лушные штанишки, махнув другой под носом, и побежал к очагу-кострищу, возле которого под навесом хранилась вся хозяйственная посуда.

— Только, сынок, не из озера набери воды, — там она со­прела на солнце, а из речки — бодрой и живой.

Бабушка с улыбкой смотрела вслед внуку, а из-за реч­ки из кустов прибрежного тальника плакала и плакала ох­рипшая кукушка, как много-много лет назад, как на многие лета вперед:

— Хкук-ку! Хкук-ку! Хкук-ку!..

1979 г.

У ЗАБРОШЕННЫХ ГНЕЗДОВИЙ

На вершине небольшой, но крепкой сосны виднелось крупное гнездо, из которого торчала голова птенца. А над озером и над двумя людьми парила пара величественных орланов-белохвостов — редкость даже для здешних глухих

мест.

Под орлиным гнездом на соседних кустах, березках, со­сенках, на кочках, под выворотнями, под валежинами, пря­мо в траве, на некотором расстоянии от берега и совсем у воды было множество различных по величине и по форме птичьих жилищ. И не случайно мелкие птахи выбрали себе гнездовье здесь. Когда орланы, защищая своего птенца, нападают на своего врага, приблизившегося к гнезду, этим са­мым они защищают все птичье гнездовье.

Вокруг раздавались пестрые звуки ярких птичьих голо­сов.

Саня собрал сухих сучьев, развел костер и повесил над ним чайник. Комары липли к его рукам, лицу, шее, и он вы­нужден был достать флакончик «Дэты». Из-под ладони Саня вглядывался в дальний берег озера, высматривая товарища, который расставлял рыбацкие сети.

Вдруг, он даже вздрогнул от неожиданности, где-то рядом, на соседней болотине, громко, звучно, словно торжествуя, за­трубил журавль. Песнь его еще не кончилась — ее подхватил откуда-то второй, третий... И уже в следующий миг невоз­можно было определить, сколько их участвовало в оркестре. Великая птичья мелодия поднималась все выше и выше, раз­носилась по широкому простору лесотундры, затопляя собой дальние ее уголки. И в какое-то мгновение было не разли­чить, то ли журавли еще трубили, то ли уже эхо отзывалось.

Звуки песни оборвались так же внезапно, как и нача­лись. Вокруг стало тихо-тихо, словно мир был оглушен. И в этой тишине, блеснув последний раз по молодой листве, по лазурной траве, по теперь уже не белым, а огненным цветам кривой рябины, погас последний луч уплывшего за горизонт солнца. Музыка, дополненная светом! Световая гамма на закате солнца, дополненная звуковой гаммой птичьих го­лосов! Что может быть сладостнее гармонии звука и света, отразившейся в человеческом сердце!

И понял Саня, не понял, а почувствовал чем-то изнут­ри, что эта музыка природы раздается здесь каждый вечер, что так величественные птицы провожают солнце на ноч­лег. Ему захотелось услышать эту песню еще раз. Подож­дал немного, но она не повторялась. Тогда он сложил руки

рупором, набрал побольше воздуха в легкие и заорал во всю мочь:

— Э-ге-ге-гей, журавли-и! Давай еще!..

«Ще... ще... ще...» — отозвалось эхо, и голос его показался Сане каким-то нелепым и беспомощным. Вскоре подъехал к берегу Ава-Хылу.

— Чего кричишь, как мальчик? Не вспугни удачу. — И вставая из обласа, молодой ненец добавил: — Вари уху. Пока расставлял сети, Тот-Кто послал трех карасей.

— Кто? — не понял Саня.

— Да тот, кто создал этот мир. По-русски значит — Бог или матушка-природа. — И, подмигнув товарищу, Ава-Хы­лу выдернул из воды осиновую долбленку. На дне ее непод­вижно лежали толстые рыбины, чуть заметно открывая и закрывая жаберные крышки.

— Ого, какие красавцы!

— Здесь вся рыба такая. Я же писал, что озеро понра­вится. Уже столько лет прошло, как отслужили воинскую службу, сколько раз в письмах обещал, а ты только сейчас надумал.

— В следующий раз приеду с женой и сыном.

— Буду рад...

В вечерней прохладе висел запах свежей ухи и дыма. Ночь была тихой, и каждый карась, попадавший в сети, оповещал о себе сильным всплеском. Такие всплески были частыми. Погода обещала хорошие рыбацкие деньки.

Низко над водой, возле самого берега, стелился сизый туман, и невозможно было различить, то ли он чистый, то ли с примесью дымка. На ночь птички в гнездах умолкли, притихли, лишь иногда доходил до чуткого слуха чей-то не­осторожный шорох. На сосне, на фоне неба, виднелась ор­лица, в центре гнезда ласкающая орленка, и возвышался рядом орел, внимательно вглядывающийся в окрестность. Была эта попахивающая костром и ухой ночь неотъемлемой частью озера — озера, которое было бы, наверное, неполно­ценным без присутствия человека...

Прошел год. Те же люди на плоскодонной «казанке» ехали на то же карасиное озеро. Погода была такая же или почти такая. Только рядом с Саней в дюралевой лодке сидел белобрысый мальчуган и щурился от яркого солнца, кото­рое словно летело над светящимися волнами.

Саня, стараясь перекричать мощный гул быстроходного лодочного мотора «Вихрь», громко спросил, оглянувшись через плечо на кормового:

— Успеем?

Ава-Хылу, внимательно следивший за поворотами реч­ки, не глядя на друга, кивнул головой.

— А погода будет хорошая?

Молодой ненец мельком глянул на далекий горизонт, на снижающееся солнце и, сложив ладонь в кулак, показал поднятый торчком большой палец.

Вскоре они были на месте. Как и в прошлом году, после того как причалили лодку, в ушах продолжал звенеть стальной моторный гул. Где-то вдали за леском слышался глухой, хло­пающий, громоподобный звук груженого вертолета, наверное, пролетевшего куда-то на нефтяное месторождение. Но ощу­щался еще какой-то посторонний, тяжелый звук, и, наверное, поэтому Саня не услышал ожидаемого хоровода птичьих голо­сов. Он на всякий случай поковырял мизинцем в ушах. Что-то вокруг изменилось. Даже комары налетели не сразу.

Рыбаки прошли сквозь маленькую гривку леса и вышли на карасиное озеро. Картина, которую они увидели, порази­ла всех.

70

На противоположной стороне, прямо на берегу, высоко в небо торчала нефтяная вышка. Рядом с ней медленно сни­жался огромный вертолет «Ми-6» со стальными трубами на подвеске. И вздрагивала не только земля, но и воздух, и далекие тонкие огненные облака и, казалось, даже предза­катное солнце. С озера дул ветерок, и прямо перед людьми в траве покачивалась на волнах пустая железная бочка из-под «Масла индустриального» с налипшими на боках жирными пятнами глины. Вокруг бочки на воде переливалась безо­бидная на вид радужная пленка.

Ава-Хылу нехорошо, чисто по-русски выругался и сплю­нул себе под ноги.

Молча, тяжелым взглядом глядел Саня на противопо­ложный берег. В глазах его было бессилие и ненависть к возвышавшейся железной конструкции.

Только у белобрысого мальчика — восьмилетнего сына Сани — был восторженный взгляд. Он вспомнил рассказ учителя о покорителях Самотлора, о тяжелом,героическом труде нефтяников Сибири. Он мысленно представил, как приехав в Свердловск, будет рассказывать друзьям об уви­денной своими глазами работающей буровой вышке, о боль­шом вертолете, перевозящем на тросах тяжелые грузы, и он чувствовал, как друзья будут смотреть на него с завистью, так же, как завидовал он Кольке из своего подъезда, отец которого работал под Уренгоем бурильщиком, куда Колька во время каникул однажды ездил.

Сын Сани внимательно вглядывался в копошившихся возле вышки людей, и ему хотелось туда. Он ощущал прият­ный запах выхлопных газов и зовущее притяжение трудяги-великана.

Ава-Хылу расставил сети, но за всю ночь в них не попало и трех карасиков. Бесполезно Саня ждал на закате солнца

журавлиных голосов. Они не откликнулись на его мыслен­ную просьбу и на восходе. То ли потому, что журавли боя­лись привлечь к своим гнездовьям людей, работавших на буровой, то ли их вообще поблизости уже не было.

Прохладной белой ночью бывший хозяин здешних мест молча сидел спиной к костру и грустно глядел на пустое, полуразвалившееся, не отремонтированное нынче гнездо орланов на вершине сосны. У него было такое ощущение, словно ему подрубили крылья, словно теперь в свое родовое гнездо ему уже никогда не ступить.

А с того берега озера доносился мощный гул, это все­сильный бур грыз землю, которую создал для разумной жиз­ни Тот-Кто.

1980 г.

ШАЙ-ИКИ

«Сейчас Аринэ моя жена, ей посвящаю свой маленький рассказ» (рассказчик)

Сосны бежали по обе стороны дороги, как сказочные олени, цепляющие рогами небо. Раздавалась звонкая песня полозьев в морозной стыни. Клубы пара вырывались из ноз­дрей оленей, и словно белое облако стелилось над дорогой. Звенел в воздухе стук копыт и окрик человека, погоняющего упряжку.

Мы ехали на водораздел охотиться за песцом, за белкой и за диким оленем. Водораздел — это «Спина Земли», так говорят наши старики, это граница тундры и тайги, это на­чало рек, текущих в разные стороны.

Дорога длинная. По ней в старину ездили ненцы и ханты за продуктами и за порохом к сургутским купцам. По этой дороге ездили друг к другу жители двух округов, и в пути рождались ненецкие и хантыйские песни и сказки. Эта до­рога всегда была многолюдной, накатанной. Но чаще всех ездит здесь Шай-ики. Потому что его моховая изба — жили­ще из колотыхдосок, утеплённое мхом, — стоит возле самой дороги.

Шай — по-хантыйски и по-ненецки — чай, а ики — му­жик. Прозвали его так за то, что он любит пить очень креп­кий чай. Если кто-нибудь едущий на водораздел или обратно заглянет к нему, тот не уедет, не отведав крепкого душисто­го чая, не отведав копчёной рыбы — пинтэра, острой моро­женой брусники и клюквы, пока не выслушает множество сказок и песен. Говорят, много знает Шай-ики хантыйских и ненецких загадок и головоломок. Проезжающим он устраи­вает интересные состязания для ума.

Три ночи мы провели под звёздным небом, бросив под себя на кучу лапника оленьи шкуры и укрывшись поверх ку-мышей морозным эхом. Шесть раз вспыхивал наш походный костёр, подогревая нам завтрак и ужин. Три раза мы распря­гали оленей и три раза вновь запрягали их в дорогу. И вот к концу четвёртого дня наши олени почуяли запах стойбища и ускорили шаг. Впереди послышался лай собак.

Жильё Шай-ики, огороженное оградой из жердей — ко-ралем, куда по утрам загоняют оленей, стояло в густом со­сняке. Сам моховый дом казался снежным холмом среди высоких сосен, а позади возвышался на четырёх ножках с за­рубинами большой крепкий лабаз. Возле зимовья ровными рядами стояли нарты, каждая из которых имеет своё назва­ние и назначение. С краю поставлена мужская повседнев­ная рабочая нарта. Следующая за ней — для выезда в гости, в посёлок сдавать пушнину или для участия в состязаниях. Упряжь её отделана резными костяными украшениями. Она стройная, высокая, аккуратная. Носы её были капризно вздёрнуты, но в фигуре нарты чувствовалась достаточная прочность, чтобы при сильных раскатах выдерживать боко­вые удары. В её очертаниях словно звучала весёлая празд­ничная песня рыбака-охотника и звучные крики погони на соревнованиях. И я почувствовал голос нарты: «Садись, прокачу!».

С другого края стояли две женские нарты. Сделаны они попроще, но обе прочные, устойчивые и ходкие. Но когда взглянул на следующую, тоже женскую, я чуть не ахнул. Два передка её — словно пара первых весенних лебедей, тревожно вглядывающаяся в снежную круговерть каприз­ного северного мая. Четырнадцать ножек из прочной берё­зы — тонкие, стройные, похожие на ножки молоденьких оленят. Впереди две поперечины — выгнутые спины двух соболей. Мне захотелось подойти и погладить их ладонью. Нарта была застелена белой, как туман, оленьей шкурой. На ней должна сидеть только красавица. И тогда, кажется, не нужно будет впрягать в нарту оленей, кажется, она сама способна сорваться с места и унестись в лесотундру вслед за вьюгой. Попробуй, догони!

Рядом с девичьей нартой хозяйственные: шипу, нгутту, пяйкан — выглядели убогими и неуклюжими.

Над моховой избой высоко в небо столбом поднимался дым и летели искры. Мы распрягли оленей и вошли в жильё. Чай уже готов. Нас садят за стол, и начинается обычный традиционный разговор:

— Как там народ поживает?

— Да ничего, помаленьку живут.

— Пусть будет полным их счастье! А как люди в низовье реки?

— Да вроде плохой вести не слышно было.

— А что нового в магазине?

— Печки жестяные привезли на самолёте, очень удобные для кочевья, маленькие охотничьи топоры, которые заказы­вали прошлой осенью, кожу-юфть для оленьих упряжей и для пошива осенней обуви. А ещё привезли нарядные жен­ские шали...

— Надо бы наведаться в посёлок, давно там не гостили. Пора пополнить запасы продуктов...

Семья Шай-ики большая, но с родителями жила только одна дочь Аринэ. В прошлом году, говорят, приезжали к ним сваты, но она не уехала, то ли по собственной воле, то ли из-за родителей. Я глянул в левый дальний угол за чувалом и встретился с ней глазами. Щёки её вспыхнули, как две спе­лые клюквины. Сердце не по моей воле часто забилось...

Прежде чем кушать, наш бригадир сходил на улицу к нартам, принёс бутылку спирта, продукты магазинские и пригласил к столу хозяев. Согласно обычаю бутылку рас­купорили, развели водой, принесённой из живуна, налили немного в стаканы и всё это добавили к общему столу.

Шай-ики стал говорить тихо, ровно, сначала как бы не­уверенно, потом всё твёрже. Лицо его светлело. Он смотрел на закопчённую икону в изголовье нарт, но обращался не к ней, а к кому-то позади неё:

— Э-э-э! Тот, который в новорождённого вдыхает Душу и Жизнь, а оступившемуся прибавляет мужества и силы!

— Э-э-э! Тот, который под лыжами путника создаёт бод­рое скольжение, а охотника-рыбака не обделяет Удачей!

— Э-э-э! Тот, который в тёплом дупле кедра для Красной Белки создаёт благоприятные условия вскармливать бель­чат!...

— Наши гости поставили на Твой стол гостинец!..

— Крючки-закорючки Судьбы пусть не цепляются за их руки-ноги!

— Пусть сами они, и дети их, и дети их детей не разучатся поддерживать Огонь Жизни в их жилищах!

— Пусть оленята их никогда не будут голодными возле ног своих матерей!..

Лица моих друзей разрумянились, стали весёлыми от выпитого, от тепла, на них играли блики пламени огня чува­ла — хантыйского очага. Шай-ики взбодрился, начал шу­тить. Жена его, крепкая, подвижная женщина, освобож­дала от чешуи очередную щуку для строганины. Лёгкие руки Аринэ разливали по чашкам горячий душистый чай, подкладывали ровные ломти хлеба, которые впитали в себя жаркий дух глиняной печки. Я представлял, я видел, как её проворные пальцы собирали эту клюкву, которая искрилась сейчас и алела в белой эмалированной миске. Я выбрал са­мую крупную ягоду и долго катал, грел её между губами...

Уставшие после долгой дороги, мои товарищи быстро за­снули. Шай-ики долго, негромко, протяжно пел песни. Жена немного ворчала на его характер. Они изредка переговари­вались между словами песен охотника. Разговор не мешал песне, точно так же, как песня не мешала беседе:

— Эй, Имей, завтра наши гости будут, наверное, отды­хать, у них олени устали, — говорил хозяин.

— Ну конечно, куда им спешить, успеют ещё доехать, пока посильный снег для оленей.

— Сколько у нас мяса осталось?

— Мало, Икей, всего на один мало-мальский обед.

- Которого бы оленя нам забить?

- Ну, конечно, сына Бурундучихи, - уверенно отвечала хозяйка.

- Эй, Имей, жадность в роду твоих родителей всегда презиралась. У третьего сына Турпанихи и мясо мягче и жирку побольше.

- Смотри, Икей, ты хозяин, тебе и решать. Только не говори потом, что тебе ездить на дальние угодья не на чем. Ведь сын Турпанихи уже начал ходить в упряжке...

- Ничего, у нас пока ещё хватит, чтобы ездить каждый день на отдохнувших оленях... Когда ещё к нам гости при­едут!...

И он снова запел песню. В ней говорилось о чёрном воро­не, который выклевал быку глаза, о щуке, обманувшей че­ловека, и о животастом Чудище Семиязыком, поскользнув­шемся на мокрой от слизи доске, на которой разделывали рыбу...

Я засыпал. Моё тело, измученное непривычной дорогой, отдыхало в тепле. Было бездумно, но хотелось чего-то ещё. Как-то не мог понять, чего же это мне не хватало? Эта мысль кружила где-то рядом. Она завладевала мной и отступила, не зацепившись. Так я и заснул.

Ночью проснулся от холода. Сквозь окно на потолке на меня ласково смотрели звёзды, словно тихо, но настойчиво говоря: «Спи, спи, спи...», а сами невидимыми колюче-хо­лодными пальцами прощупывали.мои ноги и всё тело. Воз­ле ног у меня лежал женский лебяжий тянт. Я натянул его на себя и уткнулся носом в выдровый воротник. Мне стало уютно и тепло. В голове шевельнулась догадка: «Наверное, она положила». И я снова провалился в сон...

А назавтра новый день радовал душу охотника. За ночь выпала тонкая плёнка снежной пороши, которая нетронутой свежестью лежала на нартах, на подволоках — лыжах, под­клеенных шкурой, кажется, лошади, — на наших вчерашних следах. Стряхнув с верхней жердины ограды снег, взлетела на ветку ближайшей сосны звонкая сорока. Над стойбищем клубился белый, словно живой, пар и садился на ближние ветви пушистым инеем.

Но одна нарта, рабочая нарта Шай-ики, была выдернута из общего ряда и ярким контрастом выделялась среди дру­гих присыпанных. Снег с неё был сметён, а упряжь лежала на снегу, ожидая оленей. От нарты в лес тянулась свежая лыжня, поверх которой виднелся тоненький непрерываю­щийся след. Это сзади оленевода волочился юркий кончик тынзяна — хозяин ушёл за оленями на пастбище — каем.

С появлением оленей зимний лес словно ожил. Словно всё вокруг — изба, ограда и деревья — пришло в движение. С ближайшей от кораля сосны пёстрая сорока перелетела на пенёк на окраине стойбища, куда садилась и раньше, и, наверное, не раз согнав с этого пенька кедровку. Кедровка отлетела на нижний сухой сук соседней сосны и обиженно оттуда затрещала...

Хозяйка вышла из двери с мешочком и стала кормить оленей накрошенной сушёной рыбой. Олени сразу окружи­ли её со всех сторон. Она приговаривала:

- Эй, Бурундучиха, я жтебя покормила, отойди, дай мес­то другим. А ты, Сын Ветра, чего стоишь в сторонке? Подой­ди, не стесняйся. Как у тебя, Железный Пень, голова? Не болит? Эх ты, потерял вчера рог, давай скорей стряхивай и второй. А это кто такой нахальный? Ах, это ты, Нямбалата. Ну, на тебе кусочек повкуснее. Скоро хозяин будет приучать тебя ходить в упряжке. Наверное, впервые он тебя впряжёт между твоей матерью и Железным Пнём. С ним тебе будет легко привыкать к работе. На тебе ещё кусочек. А ты, ушас-

тый Чудище Семиязыкий, что не подходишь? Да не будем мы сегодня на тебе дрова возить. Есть у нас ещё дрова...

Следом за последним оленем вошёл в кораль Шай-ики. На цепи за изгородью весело прыгали собаки, оглашая лес звонким лаем. В дальнем углу, за нартами, сцепились рогами две сильных важенки. Это местная самка выясняла отноше­ния с гостьей. Спор был недолгим, гостья уступила. Хозяйка пастбища - местная олениха гордо прошагала сквозь стадо грациозной походкой показывая нашим и местным оленям, кто здесь самая сильная и самая красивая.

Старик с утра был в весёлом настроении. Он бросил под­волоки на нарту и задорно объявил:

- А ну-ка, молодёжь, чья рука тверда и чей тынзян лучше расправляется? Кто мне поймает сына Турпанихи? Вон он, виднеется из-за спины вашей пёстрой важенки.

Мы посмотрели туда, куда указал Шай-ики. На нас были устремлены пугливые зоркие глаза и вздрагивали насто­рожённо торчавшие из-под гладких, отполированных рогов чуткие уши. Олень словно понял слова хозяина, и каждая мышца на теле готова была к сопротивлению.

Из двери с большой деревянной чашкой на руках вышла Аринэ. Она слышала последние слова отца и с какой-то лу­кавой хитринкой зыркнула на нас из-под нарядной шали. Но молча глядела жена старого охотника. На её лице была на­писана жалость к животному и ещё что-то, без чего не мо­жет жить испытавшая трудную кочевую охотничью долю, умудрённая опытом оленеводческой жизни женщина.

За коралем весело лаяли собаки. Они словно смеялись над нашими промахами. Шай-ики подтрунивал, сидя на нарте:

- Я знал ненца, который произвёл на свет хозяина того тынзяна, что лёг, как повязочка для штанов, на жирный зад оленя. Конечно, тот ненец не промахнулся бы. О его твёрдой и точной руке знали не только его сородичи-ненцы, но доб­рые слухи о нём ходили и среди моей родни — среди охотни­ков-ханты. Юноши нашего времени сейчас бы уже сидели возле пылающего чувала и насыщались тёплой, как молоко женщины, кровью молодого хора. А с вами, наверное, мне придётся порядком голодать.

Некоторые наши броски были такими неуклюжими, что Шай-ики валился от смеха на спину. Нам, молодым, после интерната жившим и работавшим в посёлке, а потом слу­жившим в армии, потомкам оленеводов и охотников, но только лишь когда-то в детстве игравшим с оленятами, нам, людям, только что вернувшимся к древнему, пока ещё нуж­ному занятию наших предков, конечно, надо много времени, чтобы научиться не только искусству метания тынзяна, но и другим житейским навыкам...

Это было красивое зрелище! Шай-ики смотал свой ар­кан, сбросил с головы капюшон малицы, зачем-то поправил на поясе ножны, а когда мимо него пробегали олени, насто­рожился, вытянулся, даже чуть-чуть взлетел и резким дви­жением руки и всего тела сделал бросок. На какую-то долю секунды петля словно замерла над мечущимся стадом, а по­том выхватила из самой гущи именно того оленя, которого мы целое утро пытались поймать.

Я кинул теперь уже ненужный тынзян на свою нарту. По­жилая женщина, втянув голову в плечи, ушла в дом. Перед входом в сенях слышно было, как Аринэ брякала вёдрами и кастрюлями. Шай-ики повёл упирающегося оленя за жили­ще к святой стене...

Мы помогали старику. И вскоре из вспоротого нутра жи­вотного к морозному небу поднялся тёплый терпкий аромат­ный пар — возможно, это и есть священный дух только чтo  жившего оленя, душу которого старец перед самым забоем отправил в упряжку Хозяину Тайги — покровителю охотни­ка. Шай-ики вынул из брюшины и бросил на снег тяжёлую печень. Она лежала багровым пятном на холодной скатерти и всё ещё пульсировала.

Мы только заканчивали разделку туши, а в моховой избе над жарким пламенем чувала висел большой чугунок, над ко­торым колдовали тонкие, но сильные, всё умеющие руки Ари­нэ — трудолюбивые руки будущей жены охотника, будущей чум-хозяйки, обработчицы пушнины, мастерицы по пошиву тёплой и нарядной меховой одежды. Я мысленно представил, как эти нежные пальцы ласково лягут на голову шустрого мальчугана, готового в любой миг весёлым вихрем ворваться в самую гущу оленьего стада, мальчугана — будущего сына охотника — её сына. И мне так захотелось, чтобы этот несу­ществующий ещё мальчик был моим сыном...

В этот день я несколько раз чувствовал на себе то лука­вый, то весёлый, то нежный, то задумчивый взгляд девуш­ки. От её взглядов мне становилось жарко и прибавлялись силы, за моими плечами словно вырастали крылья, я готов был лететь над стойбищем, над стадом оленей, над лесом. Так было и тогда, когда после обеда Шай-ики устроил нам на улице что-то похожее на состязания. Он просовывал тын­зян сквозь мою малицу из одного рукава в другой, а я через его плечо видел в приоткрытую дверь моховой избы краешек любопытной цветной шали. Когда холодная плетёная кожа коснулась под одеждой моего тела, я вздрогнул — она слов­но прошила меня насквозь. На удивление всем я быстро ра­зобрался в этой национальной головоломке оленеводов. Но я-то знал, что без молчаливой помощи Аринэ ещё долго бы мне пришлось путаться на конце непослушного тынзяна.

А потом мы состязались в точности и дальности метания тынзяна, в ловкости и силе. Мы прыгали через нарты, пыта­лись стоять на одной руке, исполняли всевозможные акро­батические трюки, и Шай-ики не только объяснял, как это делается, но и сам во всём участвовал. Он словно помоло­дел, стал выше ростом и шире в плечах. Он не уступал нам ни в силе, ни в ловкости, а в чём-то даже превосходил.

Вдруг собаки тревожно залаяли. Лес замер. Олени на­сторожились. Хозяин прислушался. Где-то вдали на юге послышался гул. Глаза Шай-ики искали объяснения трево­ги на наших лицах...

Это был вездеход. Он, словно стальной паук, подполз к самой ограде и заглушил все звуки. Олени испуганной куч­кой прижались к дальнему углу загона. Остро запахло га­рью выхлопных газов.

Ещё летом по открытой воде пришли по реке катера, и рядом с нашим посёлком выгрузилась сейсмопартия. Часто возле посёлка в тайге можно было встретить группу людей с замысловатыми приборами или вездеходную машину. Но в такую глушь они ещё ни разу не забирались.

Они направлялись к истокам. Спросили о прочности льда на речках и озёрах, много шутили. Поблагодарили хозяев за поданный к обеду жареный олений язык и мозги, за рыбный пинтэр и уехали. А мы уже не могли продолжить прерванных игр. С чего бы мы ни начинали, наши разговоры возвраща­лись к проехавшим геологам...

На закате подморозило. Ярко сияли крупные звёзды, но звучно, словно выстрелы, трещали деревья, — погода обе­щала потепление, снегопад и, возможно, метель.

Перед сном Шай-ики снял со стены старенький, потёр­тый нинг-юх и протяжно пел песни, мягко задевая смычком струны-жилы. В мелодиях, издаваемых хантыйским музы­кальным инструментом, слышались то нудные завывания вьюги в длинной северной ночи, то звучные песни моло­дых лебедей на закате весеннего солнца, то скрип оленьей нарты в морозной стыни, то бормотание скупой старухи. То тревожный зов важенки заблудшего оленёнка казался за стенами жилища. Пел нинг-юх, пел старик, пела его мохо­вая изба, пела зимняя долгая ночь. На потолке, на стенах, словно сполохи полярного сияния, играли блики пламени огня, догоравшего в чувале. И в какое-то мгновение было непонятно, то ли ещё старик пел, то ли уже в моём теле от­зывался голос моих далёких предков...

Утром я случайно заметил, как Аринэ украдкой подошла к моей нарте, быстро огляделась, сунула под оленью шкуру свёрток и убежала. Когда мы отъехали от стойбища, я раз­вернул его. Это был качин — поясная сумочка для охотника. Она была расшита ярким орнаментом, который среди мас­териц называется «Ветка молодой берёзки». Говорят, этот орнамент должен нести весть о любви. Конечно, такому по­дарку позавидует любой мужчина. Внутри качина я нашёл спички, иголку с ниткой и совсем маленький отрезанный уголок девичьей шали. Сердце моё ликовало: «Ах ты, ра­дость моя, Аринэ, Аринэ! Ах ты, песня моя, Аринэ, Аринэ!..»

Отдохнувшие олени весело бежали, выбрасывая из-под копыт комь снега. Впереди на лёгкой нарте ехал Шай-ики. Он вызвался проводить нас. У меня было чудесное настрое­ние. Я еле сдерживал желание обогнать товарищей. Олени чувствовали моё состояние и бодро перебирали ногами, по­игрывая между собой.

Вчерашний вездеходуехал в этом же направлении. Иног­да он шёл прямо по оленьей дороге, подминая и разбивая её стальными гусеницами. Многие деревца, стоявшие вдоль зимника, он подмял под себя, и теперь они, обломанные, из­раненные, без сучьев, с ободранной корой, торчали из ма­шинного следа. По такой колее нарты шли тяжело. Они пе­реваливались с одной гусеничной борозды на другую. Мои товарищи переругивались, используя русские выражения в смеси с ненецкими и хантыйскими. Случалось, какая-ни­будь нарта с вещами опрокидывалась. Мы ставили её на дорогу, перевязывали вещи и снова ехали дальше. Шай-ики терпеливо молчал, но потом и он начал ворчать. Иногда он даже корил себя за то, что поехал не на рабочей, более ус­тойчивой нарте.

На крутом спуске возле реки Вампуты нарта нашего Шай-ики ударилась о свежий сломанный пенёк. Старик уле­тел в сугроб. Олени испугались, рванули в другую сторону. Нарту кинуло во вторую и там, зацепившись за сломанную мёрзлую берёзу, с хрустом выдрало с одной стороны две за­дние ножки.

Старый охотник, выбравшись на дорогу, растерянный стоял у повреждённой нарты. Он даже попытался посмеять­ся над своей неловкостью, но это не получилось. Шай-ики перебирал в руках обломки ножек и тихо и беззлобно, как самому себе, говорил вдогонку стальной машине:

- Неужели человек, работающий в ыспичиции, не мог сообразить, что мне по разбитой им дороге будет тяжело ехать? Неужели он не мог пустить свою железную нарту стороной, чтоб не ломать санный след? Неужели теперь так всегда и будет?

Шай-ики, сгорбившись, присел на корточки и бесполез­но примеривал обломки на место, в морщинах под глазами блестели две капли, которые жгли и меня...

Прошло несколько лет.

В один из последних мартовских дней мы — актив пром-охототделения — заседали в просторном кабинете управля­ющего. Подводили итоги закончившегося охотничьего се­зона и намечали план завтрашнего праздника — районного слёта рыбаков, охотников и оленеводов.

Пока мои товарищи обсуждали, как и чем премировать лучших промысловиков, я заглянул в отчёт молодого, недав­но работающего у нас охотоведа. И вот что там вычитал:

«...За три дня полётов на вертолёте вдоль водораздела и прилегающей местности в районе новых нефтяных место­рождений мною обнаружено всего одно стадо диких север­ных оленей, насчитывающее семь голов. Из них четыре осо­би женского пола. В этом районе никто из местных жителей давно уже не живёт, поэтом'у я исключаю возможность на­хождения здесь домашних оленей...»

Рядом со мной сидел пожилой ненец-охотник Аули. Когда заседание закончилось, я показал ему отчет молодого охо­товеда.

- Однажды, помнишь, мы охотились на вершинах рек Ватьегана, Вампуты и Вынгапура, — заговорил Аули. — Там, на болоте, посреди чистой тундры, лежащей на самой Спине Земли, на наших глазах соединились два стада диких оленей. В каждом из них было голов по триста. Мне не хо­чется верить, что из этих оленей осталось всего семь. Ты же знаешь, что диких оленей наши предки называли Добычей Для Счастья. О какой же добыче теперь нам мечтать?..

А в это время на крыльце конторы, щуря глаза от ярко­го весеннего солнца, сидел совершенно седой, но с бронзо­вым от загара лицом старик и что-то веселое рассказывал окружившим его молодым охотникам, собравшимся на свой традиционный слет. А на коленях у старика беспокойно кру­тился бойкий узкоглазый мальчуган — мой младшой. Запро­кинув голову, разинув рот, он преданно глядел в лицо деда снизу вверх...

В последние годы старому охотнику не повезло. Под его родовыми угодьями было открыто новое месторождение не­фти, и оказалось, что проектировщики сначала одну из бу­ровых, а потом вахтовый поселок запланировали как раз в той точке, где находилась его моховая изба. Старик долго от­казывался уезжать... Но это уже другой рассказ. Хочу тол ько добавить, что сейчас он живет в поселке в благоустроенном доме, построенном шефами-нефтяниками. Но каждой осе­нью, когда выпадает первый снег, старый охотник подолгу молча стоит лицом на север и глядит-глядит в сторону своих родных угодий. Все знают, что в этот миг к нему подходить нельзя.

Ты, читатель, конечно, догадался, что этот седой старик и есть... мой тесть. Мне так захотелось назвать его именем героя моего рассказа, но... Шай-ики мной выдуман, человека с именем Шай-ики нет.

Конечно, жаль, что нет человека с таким именем. Но меня всегда окружали люди с похожими именами: Чачи-ики, Кошпи-ики, Пахки-ики, Нюрох-ики, Андри-ики... И я бла­годарю судьбу за то, что вокруг меня и сейчас живут люди, чьи поступки, черты характера, чьи мысли и эпизоды жизни составляют вместе одно целое — моего Шай-ики. Немного грустно, чтсэтого человека нет. Но когда я разговариваю со своими земляками, я говорю со своим Шай-ики - челове­ком старшего поколения, у которого я учусь житейским на­выкам, трудолюбию, искренности,веселью, щедрости души, любви к родной земле.

И есть у меня просьба к тебе, читатель. Можно сказать, личная просьба. Жизнь моих земляков-сородичей резко изменилась с началом нефтяных разработок. Оленеводы и охотники лишились многих ягельных пастбищ и охотничь­их угодий. Погибают водоемы-живуны и задыхается рыба. Горький вопрос: «Неужели теперь так всегда и будет?» — я не раз слышал от своих земляков. И хочется верить, что вы, приехавшие осваивать Север, не забудете о том, что здесь всегда жили и живут коренные обитатели - люди, жизнь которых зависит от целостности и благополучия окружаю­щей среды.

1981 г.

СКАЗКA ЛЕСНЫХ НЕНЦЕВ, РАССКАЗАННАЯ В ПОДМОСКОВНОМ ЛЕСУ

В ясную, тихую ночь на берегу Клязьмы горел костер, двое сидели возле костра, а сзади чернел большой сосно­вый бор, если можно назвать бором полуухоженный парк, в котором расположен санаторий. Над лугом, справа от реки, стелился густой туман, и сквозь его пелену громко трещали степные птицы кобчики. Их стрекотание не было надоедли­вым, потому что здесь оно было естественным и вписыва­лось в фон так называемой тишины.

В сторону Фрязино проковыляла ночная электричка, пролязгав по мосту, и снова все стихло.

- В эту самую короткую ночь у нас в Латгалии никто не спит, все выходят на Лиго - праздник летнего солнца, праз­дник будущего урожая.

- А Латгалия — это ваше село?

— Нет, Латгалия — это район в Латвии, происхождение которого в далекой древности.

— Лиго празднуют только в этом районе?

— Конечно нет! Лиго украшает всю Латвию! Собираются земледельцы возле костров, молодые латыши и латышки с венками на головах устраивают пляски, поют песни, в ос­новном песни о добром урожае. Иногда костры разводят на плотах и пускают в реку. Если кто-то в эту ночь не выходит к людям и запирается дома, то все равно ему не дают спать. Стучат к нему в ставни, поют под его окнами песни. Но са­мое главное, если в эту ночь приснится девушке парень, так, значит, он — ее судьба. Так что девушки в эту ночь загады­вают себе сны.

— Ну и как? Сбываются эти сны?

— Конечно, сбываются, ведь это же Лиго! А у вас как празднуют этот день?

— У нас не празднуют эту самую короткую ночь. Но у нас есть сказка, которая родилась в самый жаркий летний день, после тяжелой ночной рыбалки. Если хочешь, расскажу.

— Расскажи.

— Слушай! Жил в далеком стойбище добычливый охот­ник — ненец.

— Так его звали?

— Нет, ненец — это его национальность. А звали — Талё.

— А стойбище — это куда ставят на ночь оленей?

— Ну что ты?! Олени живут на воле. А стойбище — это се­ление ненцев, где живет много семей, где стоит много чумов. Чум — знаешь что такое?

— Да, чум, яранга, юрта — это я представляю.

— Была у Талё жена и много-много любимых детей. Уез­жая на охоту или рыбалку, он никогда не возвращался пус-

тым. Добычи всегда хватало не только его семье, но и на все стойбище, на весь их большой род. Не только его семья жила в достатке, все были счастливы, имея в своем роду та­кого добытчика.

Однажды в середине лета, когда самая короткая ночь не успевает выспаться, когда полуденное солнце загоняет тень дерева под самый его ствол, поехал Талё на рыбалку к даль­ним озерам в верховье реки Пящиты.

— А эта река широкая?

— Нет, такая же, как вот эта Клязьма, только повороты круче, только течение стремительнее, только вода чище, а прямо над рекой свисают с обоих берегов березы, тальники и сосны. Но это в верховье. А ближе к устью, там, где она ус­тремляется на слияние с другой, более крупной рекой, Аган, прозрачная Пящита вырывается на широкий простор — пойму, заросшую густыми травами и отдельными шапками кустов тальника. И вот на этом просторе она вдруг натыка­ется на большой сосновый остров и раздваивается. На том острове такие же сосны, как те, что стоят сейчас позади нас. Называется он в народе Остров Порнэ. Порнэ — это что-то вроде русской ведьмы. Она может быть красивой молодой женщиной и одновременно старухой. Говорят, жила она в самом нижнем конце острова в густых зарослях молодого сосняка. Многие смельчаки пытались в одиночку переноче­вать на этом острове, но до полуночи не выдерживали, за­прыгивали в лодку и уезжали.

— А ты?

— И я как-то в юности пытался высидеть ночь на острове, но... Там ночью очень-очень жуткая тишина, до того жуткая, что начинаешь ясно слышать свои мысли, как человеческую речь со стороны.

Встречи с самой Порнэ никогда добром не заканчива­лись. Мне бабушка показывала ненца, который якобы ц видел ее. Этот ненец был пугливый, рассеянный, он внимательно вглядывался в лица прохожих и всегда будто что-то и Шли ко­го-то искал.

Но сейчас Порнэ нет. Наши деды пришли на остро¹ »в, весь обшарили, отловили эту женщину и сожгли на костреэе. Уми­рая, она выкрикнула:

— Люди, вы лишили меня возможности вселяться в ваши души! Но, сжигая, вы не избавитесь от меня! Мойв! пепел всегда и везде будет преследовать вас!

И взметнулись над костром яркие искры, которые^ разле­телись в разные концы, превращаясь в комаров и мсоошек. И стали они пить кровь из людей... Но это уже другая сиказка, а сейчас пока слушай про охотника Талё.

Итак, Талё уехал на рыбалку. Всего одну ночь он проры-бачил на озерах, а наловил полный облас рыбы. Ран; о утром собрался домой, чтоб до полдневного солнцепека успеть до­ехать и довезти до хозяек стойбища живую рыбу. /Жирные язи, окуни и щуки заполняли до краев облас рыбака .

— А облас - это лодка?

— Да. У меня дед — большой мастер по долблению обла-са. Он и меня этому научил. Кстати, свой первый облас я вы­долбил на Острове Порнэ семнадцать лет назад. Я Ь тот год впервые рыбачил там в составе звена колхозных ры баков...

— А много в ваших реках рыбы живет?

— Когда-то было много, но сейчас мало. Улов нашего колхоза за последние двадцать лет сократился втрое.

— Это, наверное, потому, что молодежь уезжает в города и не желает продолжать промысел дедов?

— И так, и не совсем так. Недавно на заседании Совета по охране природы мы слушали директора крупного нефте­добывающего предприятия — его объединение работает на наших охотничьих местах, на наших оленьих пастбищах. На них в Совете собралось много жалоб от местных жителей. Там речку завалили, там нефть разлили, там лес вырубили, там пожары и аварии. Проверяющие такие случаи рассказа­ли! Совсем народ испортился. Длинный рубль испортил лю­дей. План прижимает, жадность к большому заработку под­гоняет — и пожалуйста: забыли, что кроме нефти в наших краях есть еще леса со зверями и птицами, что кроме нефти и газа есть озера и реки, в которых живет рыба. Забыли о са­мом главном — что здесь всегда жили и живут люди: рыбаки, охотники, оленеводы. У этих людей нет огородов с овощами или садовых участков. Часто у местного жителя нет даже дома ни в одном населенном пункте. Куда приехал на охоту или рыбалку, куда пригнал оленье стадо — там ему и дом. И питается он тем, что добыл, что ему подарила природа. А природа сегодня ему дает провонявшего нефтью окуня и промазученного глухаря...

Костер освещал его лицо, сдвинутые брови и глаза. Над головой сверкали звезды, словно наполненные влагой гла­за. Костер глядел на мир сверкающими глазами. И, навер­ное, сверху вся земля, вся ночная земля казалась глазами, полными слез.

— Помню, еще в школе учитель мой Михал Федорович говорил: срубишь дерево — не станет леса, не будет леса — исчезнут звери и птицы, не станет зверей — не станет охот­ника. А чувствует ли это душой каждый живущий на земле?

— Ты думаешь, рыба зимой в лютые морозы за счет чего выживает? — И сам себе ответил: — А потому что наши озера питаются неприметными ручьями-живунами. Но многие либо не знают этого, либо не хотят об этом думать. Им удобнее не интересоваться этим, им удобнее не знать, не задавать себе таких вопросов, им удобнее не осложнять себе работы. И потому, прокладывая дороги и трубопро­воды на месторождения, они заваливают эти живуны, а потом реки без живунов замерзают и рыба от недостатка кислорода задыхается... Или вот еще: ты думаешь, болото — это что?

— Ну, болото — это болото и есть. Это что-то сырое,

мрачное,гиблое.

— Вот-вот, и многие считают, что болото — это гиблое, это мертвое. А ведь на самом деле болото — это живой организм. Любое болото — оно живет, оно дышит, оно двигается, оно течет в определенном направлении. Но, прокладывая дороги через болото, человек не задумывается о том, что дорога — это плотина, встающая на пути у болота, что этой плотиной он сдавливает глотку организму болота. И получается та­кая картина: с одной стороны дороги начинает подниматься уровень болота, затопляются корневища растений. Хрупкий тундровый лес начинает гибнуть. Гибнут кусты, травы, мхи. А с другой стороны дороги, наоборот, происходит резкое осушение... Но придет время, болото отомстит человеку. Се­годня государство еще бросает большие деньги на освоение Севера, поэтому человек имеет возможность каждый год ремонтировать дороги. А что будет завтра? Представь себе: с одной стороны дороги уровень все выше и выше, болото начинает затоплять дорогу, но человек пригнал всесиль­ную технику, делает отсыпку, поднимает полотно дороги еще выше. Получается ступенька, справа болото выше, чем слева. Сначала перепад небольшой — двадцать сантимет-

ров, полметра. Потом — метр, два... трубы, которые кладут поперек под дорогой, не снимают давления болота, потому что движение болота — это не только движение воды, это же движение торфяных масс...

— Ты что ж, против дорог через болота?

— Конечно нет. Но тут главное, нужен другой способ. Например: дорожное полотно на сваях, чтоб болото могло свободно жить под дорогой. Или, может, плавающие до­роги...

— Но это ж очень дорого!

— Это еще надо подсчитать, может быть, ежегодные ре­монты обходятся государству гораздо дороже... — После не­которой паузы он продолжал: — До твоего слуха, наверное, доходили такие названия, как Самотлор, Нефтеюганск, На­дым, Вынгапур, Уренгой?

— Да, большинство.

— Так это все на моей земле, на земле моих предков.

Он подбросил дров в костер и ждал, когда пламя, разго­ревшись, осветило ближние кусты. Словно споря из-за са­мого удобного места на лугу, переговаривались невидимые в ночи степные кобчики. Среди них можно было расслышать голос старшего. Он отличался и был ворчливее всех.

— Продолжай сказку.

— Хорошо, но только на чем же я остановился?

— А там, где Тале возвращался с рыбалки.

— Итак, Тале с полным обласом рыбы возвращался до­мой. Проезжая мимо Острова Порнэ, он увидел на верши­не отдельно стоящей сосны красивую молодую женщину. Цепочка бус на ее груди горела в лучах восходящего сол­нца. Пригнув самую макушку дерева и свесив босые ноги, она глядела на охотника пристальным взглядом. Это дерево стоит над рекой до сих пор, и, если когда-нибудь приедешь в наши края, обязательно покажу.

- Так значит, то, что ты мне рассказываешь, было в дей­ствительности?

- Нет, это сказка.

- Но ведь сказки - это выдумка народа, это красивая неправда. А ты мне назвал уже точное место, существую­щий остров на существующей реке, и собираешься показать дерево, на котором сидела ведьма. Тебе для полной досто­верности остается назвать только дату.

- Если через мой возраст прикинуть возраст того чело­века, которого мне показывала бабушка, если прикинуть возраст сосны, то можно бы определить дату. Но все-таки это сказка, а не быль. Но то, что невозможно отличить в наших сказках ложь от правды, это действительно так, в этом их осо­бенность. Я даже слышал сказки, которые мне рассказывали от первого лица, то есть рассказчик участвует в событиях сказки. А когда ссылаются на твоего знакомого - это сплошь и рядом. Тем и хороши наши сказки - постоянное ощущение несказочной действительности... Слушай дальше.

- Кто ты? - спросил Тале незнакомую женщину.

- А ты причаль к берегу свой быстрый облас, помоги мне спуститься с неудобного дерева, тогда и скажу тебе, кто я.

Не испытывая особого желания задерживаться, ведь рыба в летнюю жару быстро пропадет, но недолго колеб­лясь, ненец стал причаливать лодку к берегу. И, конечно, если бы в этот миг он глянул вверх, то, может быть, увидел бы на лице незнакомки лукавинку. Но охотник был занят лодкой, ведь она была до краев загружена рыбой, и если не причалить хорошо, то быстрое течение реки может ее опро­кинуть.

ЙЧ

Тале вышел на берег, а женщина в это время мягко спрыг­нула на землю. Только теперь охотник заметил, что на бере­гу возле леса горел костер, над костром в чугунном котелке вкусно булькала уха, а неподалеку от костра колыхался на ветру наполовину прикрытый берестяным навесом белый, как туман, тряпичный полог. Ненец почувствовал голод и усталость. Он глянул в лицо таинственной незнакомке - и что-то знакомое увидел в ее взгляде. Ему показалось - то ли она чем-то похожа на его старуху мать, то ли на его старшую, а больше на самую младшую дочь. То вдруг почудилось, что он сам похож на нее.

— Нямэ-э, ты устал, проголодался. Поешь со мной ухи — успеешь еще до полудня доехать до своего стойбища.

— Ты мне еще не сказала, как тебя зовут, - старался дер­жать себя бодро охотник.

— Хомане, — непонятно где сделав ударение, ответила незнакомка со знакомыми чертами лица, и эхо из-за речки повторило:

— Хо-ма-не!..

Потом на деревьях запели птички на разные голоса:

— Хо-ма-не!.. Хоо-ма-не!.. Хома-Анне!

Потом ветер прошелестел по березовым листьям:

— Хо-о.. Ма-а.. Не-е..!

— Наверное, это имя что-то обозначает?

— «Хорошая, прекрасная девушка» - это дословный пе­ревод. Так называли многих девушек в нашем роду.

Это имя перекликается с еще одним распространенным именем, именем моей матери, — добрая Анне...

Тале пил уху, и ему казалось, что он чувствует на губах вкус болотной морошки, которая растет в верховьях Пящиты, настояной на березовом соку, и одновременно вкус

— Нет.

— А мне приходилось. Прошлым летом наш начальник не смог вовремя организовать вывозку рыбы на приемный пункт, и у нас испортилась вся суточная добыча. Полторы тонны — это не один облас рыбы!

Целый месяц стояла над рекой вонищща.

— Наказали его?

— Кого? Начальника, что ли? На него где сядешь, там и слезешь! Единственный работник нашего хозяйства, имею­щий «Жигули», — так это он... А мы, его рыбаки, за ту ры­балку не получили ни копеечки... — Рассказчик вздохнул, поворошил палочкой в костре, подняв в ночное небо сноп искр, и продолжал обреченным голосом:

— Над обласом охотника гудела стая зелено-фиолето­вых мух, а из-под жаберных крышек язей и щук выползали желтые вонючие черви. На берегу возле костра сидел исху­давший, за несколько дней поседевший Талё. На зов товари­щей он не оглянулся. Продолжая что-то чертить палочкой на земле, разговаривал сам с собой, с дурацко-счастливой улыбкой глядя на ту сторону тлеющего костра. Возле кост­ра, кроме него, никого не было...

Рассказчик умолк. По мосту в обратную сторону из Фря-зино прогрохотала электричка, и снова стало тихо. Только возле ивовых кустов на лугу о чем-то спорили до хрипоты неугомонные степные кобчики:

— Кррвак-кррвак! Кррвок-кррвок! Кррвик-кррвик! Кур-рк-рвок-вокрх!..

Костер постепенно гас. Им не хотелось подниматься и идти за дровами в мрачный лес. Небо светлело. Над го­ризонтом за Клязьмой, над сосновым бором обозначились контуры двух шестнадцатиэтажек. Трава вымокла от росы,

и стало прохладно. Они сидели, прижавшись спинами, за­тылок к затылку, лопатки к лопаткам, и вместе с теплом собеседника, проникавшим сквозь тонкую одежду, каждый из них впервые слушал свои мысли вперемешку с мыслями друга. Они молчали. Может быть, им было о чем молчать?..

1984 г.

Сказание о любви

V

СКАЗАНИЕ О ЛЮБВИ (триптих)

ОЖИДАНИЕ

ПОГОВОРИ СО МНОЙ

НАИВЫСШАЯ ФОРМА ГАРМОНИИ

ТВОЯ РОДИНА

ОСЕННИЙ ТРИПТИХ

СТАРЫЙ ЛАБАЗ

СКАЗАНИЕ О ЛЮБВИ

(триптих)

1. На тропе

Если из Нумто выйдешь пешком прямо на полуденное солнце, отыщешь людьми исхоженную тропу — значит, вер­но идешь. Закончится бор, в тундру выйдешь. По вечным мерзлотам, вокруг озер тропа тебя поведет. — Иди!

Выйдешь на речке к рыбацкому запору с мордушкой, ог­лядись, где-то там должен быть котелок, сделай привал, от­дохни, завари себе чайку.

Увидишь за рекой рослого мужчину, навстречу тебе иду­щего, окрикни его: «Чайник скипел! Прошу к чаю!». Он в ответ: «О, кто-то здесь есть! Действительно, жажда томит. Ну, угощай своим чаем!»

Легко, мимоходом из морды достанет щуку. Разделает и на костре испечет. Так в этот день попробуешь подавушку. И если во время чаепития он загадает тебе загадку, знай, тебе повстречался тот самый Татва.

2. О любви

Я видел однажды парочку влюбленных ненцев в аэро­порту: они на виду у всех обнимались, целовались, он гром­ко клялся ей в любви, говорил, что всю жизнь искал только ее, счастлив, что наконец-то нашел. Их брак был недолгим. Через неделю они разбежались. А погода вокруг как была безразличной,такой и оставалась.

У Татвы с Аллой все было совсем не так. Мы тоже не­сколько дней сидели на вертолетке Новоаганска в ожидании геологического борта, чтобы улететь к родителям Аллы на стойбище. Нашими попутчиками была телевизионная группа из Голландии. Они снимали фильм о коренных жите­лях нефтяной Сибири. Зал ожидания то наполнялся людь­ми с рюкзаками, то опустошался, а мы все сидели. Опера­тор-голландец от нечего делать иногда распаковывал свой огромный аппарат и подснимал с треноги про запас. Моя бытовая видеокамера тоже была наготове, я снимал сегод­няшнюю жизнь для архива.

Татва с Аллой сидели рядышком в конце гулкого зала и молчали. Он могучий, она хрупкая. Они чувствовали себя неуютно под взглядом объектива. Но камеры упаковыва­лись, они расслаблялись. Перед ними стоял стол, поэтому рук не было видно.

Во время очередного заполнения зала людьми с рюкза­ками мне не хватило места, и я сел на пол в противополож­ном конце помещения прямо напротив Татвы с Аллой и уви­дел из-под стола их руки. Татва всеми пальцами поочередно осторожно огибал и прощупывал пальцы Аллы...

Во времена интернатской юности мы сидели с Тобой в пустом полутемном зале маленького колхозного клуба в Агане на самом последнем ряду кресел. Было кино, все ушли, и никто не заметил, что мы остались. Моя рука лежа­ла на Твоей руке. Когда мой указательный палецтрепетно со страхом продвигался вдоль Твоих пальцев с тыльной сторо­ны ладони, огибая каждый сустав, каждый ноготок, рот мой предательски наполнялся слюной. Я боялся глотнуть, ибо глоток, мне казалось, раздавался громом на весь зал.

Когда я переворачивал Твою ладонь и средний палец мой с дрожью продвигался вдоль Твоей ладони с внутренней стороны, немел затылок и холодела спина.

Когда же мой грешный средний палец лицом к лицу совмещался с Твоим средним пальцем, Твой игриво сопро­тивлялся или обреченно сдавался, мое бедное тело вспыш­кой пронзал огонь, который потом медленно гас где-то под брюшным прессом...

Зал ожидания вертолетки был переполнен. Люди с рюк­заками сновали туда-сюда. За стенами грохотали призем­ляющиеся и улетающие вертолеты. Уголки губ Татвы еле заметно шевелились. Концы ресниц Аллы неприметно под-драгивали...

Недавно мы вчетвером должны были ехать в Тарту по приглашению эстонского Государственного музея: Алла с Татвой и мы с Тобой. Цель поездки — вопросы этнографии. Но перед самым отъездом, когда уже были готовы паспорта, визы, Алла почувствовала легкое недомогание, и врач посо­ветовал ей в связи с беременностью отказаться от дальней поездки. Каждодневно ощущался недостаток в нашей ма­ленькой группе Аллы.

Проездом через Москву мы были в Кремле. Я попросил смотрителя-милиционера разрешить Татве ощупать Царь-Пушку и Царь-Колокол. Сколько было восторга! И почти через каждую фразу: «Ах, я один это видел! Этого не уви­дела Алла!». В Тарту, прогуливаясь по парку возле древне­го Собора, мы нечаянно наткнулись на каменное изваяние Монарха. Татва достал рукой только до башмака, но этого для него оказалось достаточно: «Ах, этого не видела Алла!». В Музее ему позволялось трогать руками экспонаты и сно­ва: «Как жаль, что этого не увидит Алла!»...

Последние люди с рюкзаками ушли к вертолету, верто­лет погромыхал за окнами и затих вдали. Мы снова оста­лись одни в гулком помещении. Татва лег на скамью и голо­ву склонил на колени Аллы. Я передвинулся в другой конец зала и сел на скамью так, чтоб видеть лицо Татвы. Алла за­пустила пальцы в его волосы. Тихо-тихо о чем-то их губы шевелились...

Я прибегал с улицы в чум, забросив ребячьи шалости, и почти насильно совал голову на колени к Бабушке. Она теп­лыми пальцами распутывала мои непослушные волосы, а я постепенно терял обиды, полученные там, в ребячьей тол­пе. Она делала вид, что находила в моей шевелюре букашек, ногтями издавала щелчки, приговаривая: «Вот он! Вот он! У него топор есть, у него нож есть, он малицу поясом подпоя­сал!». А я полностью расслаблялся, я был счастлив, и в этот миг для меня, лично для меня, Природа посылала самую прекрасную погоду.

Потом Бабушка медленно, с остановками продвигала пальцы к центру головы, и далее кругом, и снова к цент­ру; средний палец впереди, а указательный и безымянный чуть-чуть сзади, как аккорд из трех гармоничных звуков, трех чувств, трех Вселенных; и спазмы сковывали мои губы, горло, дыхание; и бедный мой язык никогда не мог и сейчас не может выразить то, что и как я тогда ощущал, что и как я сейчас чувствую...

Пальцы Аллы медленно перебирали волосы Татвы по краю шевелюры от затылка к уху, а потом еще медленнее к центру головы. В уголке глаза Татвы блеснула слезинка. Ресницы Аллы были прикрыты и еле заметно колебались, словно теплый весенний ветер пробежал по ним. На улице Солнце то во все глаза заглядывало в окна, то стыдливо при­крывалось легким облаком. Оператор-голландец снимал. Ах, видел ли он то, что в этот миг видел я!

3. Реликвия

Вдоль озера по самой кромке воды уверенным шагом шел молодой крепкий ненец. Легкий сентябрьский ветер ко­лыхал подол тряпичной малицы. Солнце теплыми пальцами шарило в непослушной шевелюре. Под босыми ступнями хрустел крупнозернистый песок. Он улыбался и пел песню:

Есть два озера, а между ними река.

На берегу реки стойбище,

А в реке запор с мордушкой.

Это место люди называют Порсавар.

Так тому и быть!

Я, Татва из рода Логаны,

Здесь родился,

Здесь я живу,

И дочь моя жить здесь будет.

За озером слопцы,

Я добуду глухаря.

Жена моя Алла отеребит птицу.

Так тому и быть!

А вечером

Подзвук магнитофонной песни,

Которую я вчера записал

На соседнем стойбище у Пийтамы,

Дочь моя будет пить

Глухариный бульон.

Так тому и быть!

Вдруг он остановился. Пальцы ног нащупали странный камень. Здесь часто встречались камешки-плитки с ри­сунками, но этот сильно отличался от тех. Этот внешне, на ощупь был похож на Топор, но только Каменный. Вот оно, свершилось! Он уже несколько лет ждал Чуда, чувствовал, что оно рядом, вот-вот должен был быть Знак — знак удачи. Татва был доволен находкой. Он бережно засунул Реликвию за пазуху и снова запел:

Древний предок,

Ты оставил мне свой топор,

Чтобы я не разучился

Строить себе добротный Дом.

Так тому и быть!

Будь спокоен,

Я получил твой подарок!

И умению обжить свой Дом

Научу своих потомков.

Так тому и быть.

ОЖИДАНИЕ

(Из Каминской тетради)

Завтра... Значит, завтра ты приезжаешь. Значит, завтра наконец-то я тебя увижу. Завтра!

Двадцать четыре года... Двадцать четыре года я ожидал тебя. Двадцать четыре года — это'немалый срок для ожида­ния. Двадцать четыре года! Значит, завтра ты приезжаешь!...

Правда, не все двадцать четыре года я просидел на крыльце дома, как сегодня, в ожидании тебя. Если б не тун­дра, если б не жизнь в оленьем стаде, конечно, эти двадцать четыре года стали бы настоящей мукой.

Трудно было в самый первый год. Там, в стаде, мне каж­дый день казалось, что сейчас, в эту минуту, ты приехала в село. Ты приехала, а меня нет. Ты приехала ко мне, а я здесь, вдали, на суровом Канине. И не доехать мне до тебя ни во­дой, ни воздухом, ни по тундре...

Бригадир говорил по рации с председателем колхоза, а я стоял рядом и с жадностью ловил каждое слово. Я всё наде­ялся услышать весть о тебе. Но они говорили о продуктах, о медикаментах, о кинопередвижке, о стоимости вертолёта, о повышении зарплаты чумработницам, об оленях. И ни сло­ва о тебе! Словно тебя не было в мире. Словно для села ты исчезла или вообще никогда не существовала.

Писем ты не писала. Да и я не писал. Кто я для тебя? Ро­весник-одноклассник и всё? Несколько раз проводил домой да в сельском клубе во время кино выбирал место позади тебя на следующем ряду. Глядел в затылок, но разве вы, сов­ременные девушки, умеете чувствовать взгляд в затылок?...

Но однажды я всё-таки услышал о тебе. Это был пятый год, как ты уехала.

В тот день в тундре хлестал мокрый снег. Олени спасались от холода в движении. Они ни на миг не останавливались на месте. И не просто кружились вокруг наших чумов, а словно полноводный поток стекали и перекатывались с холма, для того чтоб через минуту выскочить на другой, остановиться, оглядеться и снова устремиться в низину. То они появлялись возле самого жилья, то исчезали в дальней хмари. Но бегали олени, наверное, не только от холода. Они радовались ещё перемене погоды. Потому что через день-два наступят замо­розки, а там уж и зима.

В тот день, мокрый насквозь, я носился со стадом или просто находился вблизи его. Но ко времени радиосвязи

ноги сами привели меня в чум бригадира. В это время почти все собирались у рации, и поэтому то, что за пять лет я не пропустил ни одного сеанса, ни у кого не вызывало подоз­рения.

Войдя в чум, я снял с малицы брезентовую верхницу, по­весил над печкой, а внутреннюю, меховую, стряхнув подол от дождя, бросил у входа на дрова. Первую половину разго­вора я привык не слушать. Матрёна, жена нашего бригади­ра, налила мне чай. И я уже сидел, шумно обжигаясь кипят­ком. В чуме было тепло. Дети старались сидеть тихо ровно настолько, насколько это у них получалось. А получалось у них всегда шумно. Матрёна вполголоса для меня переска­зывала пропущенную часть разговора. Я её не слушал. Мне было хорошо у огня. Я ждал традиционного вопроса: «А ка­кие новости в селе?»

- Да какие у нас новости? — ответили на другом конце. -Сменили председателя рыбкоопа. Новый-то, похоже, не лучше старого. Не даёт кирпича для пекарни. Говорит, пусть колхоз печь ремонтирует. Сын родился у Васьки-то, Пронь-киного... Соседка письмо получила, что Аннушка замуж вы­шла. Как — какая? Ну, зоотехнички-то нашей дочь. Ну, та, что пять лет назад уехала в педучилище. Да-да! В Киеве... Муж, говорит, учитель. На большой перемене, наверное, в учительской познакомились. Ха-ха-ха! С соседями-то из колхоза «Северный полюс» встречались?

Дальше я уже ничего не слышал. Как надел малицу и вы­шел из чума, не помню. Очнулся на берегу моря.

В грудь упирается тугой ветер и раскачивает меня. Лицо залепляет мокрый снег. Соленые брызги прибоя долетают сюда, наверх. Словно раненый зверь, ревёт Баренцево море. Олени прибежали следом и стояли позади меня, глядя вдаль.

Сколько я так стоял? Час, два, полдня, неделю или веч­ность? И сколько ещё буду так стоять? Может быть, ещё до сих пор стою там, на берегу студёного моря...

А потом женился. Сейчас у нас четверо детей. А месяц на­зад родился внук, и назвали его в честь моего прадеда Ане-том. Хорошая у меня жена. Особенно последние годы мы на­учились понимать друг друга без слов. Я и сейчас знаю, о чём она думает, глядя через открытую дверь в мой затылок. И всё же завтра ты приезжаешь! Завтра я увижу тебя. Какая ты?

ПОГОВОРИ СО МНОЙ

Изрекали Старцы издревле: «Мысленное Слово, произнесенное с уверенностью, как слово, произнесенное вслух!»

Посреди тундры встретились две упряжки...

С протянутой ладони твоей скатилось мысленное Слово:

— Ах! Я, как зазевавшаяся на солнцепеке лиса, так близ­ко увидевшая ружье охотника! Не слишком-то тревожь мое сердце! Хочу бежать от твоего взгляда, да руки-ноги мои онемели!

А в душе твоей отразившаяся мысль его такова:

- Взгляд твой затронул мою душу! Словно от спячки проснулся я! Словно рыба на истоке реки обсохшая, серд­це мое испуганно хвостом о песок бьется! Вот и какую-то ерунду сказал! Одновременно хочу прикоснуться к тебе или убежать!

Это была ваша первая мысленная встреча. Олени одной упряжки, свесив мокрые языки, вниматель­но всматривались в оленей другой упряжки...

А вслух вы говорили вот что:

— Здравствуй!

— Здравствуй!...

— Как зовут тебя?

— Настей именуюсь...

— Мать-отец твои живы?

— И мать у меня есть. И отец...

— А есть ли у матери-отца другие дети?

— Брата старше себя имею и сестренку...

— Кроме рукоделия и работы чем занимаешься?

— В институте учусь. Первый год... А ты?...

— Да оленевод я! К оленям сейчас спешу!...

Словно одну ладонь надвое разорвало, метель-вихрь меж вас всю планету вывернул наизнанку! Ты — в сторону Города! Он в Тундру к истокам рек умчался! Олени и той и другой упряжек не оглядывались назад... А через несколько дней вы говорили мысленно так:

— Еще раз здравствуй! — это из лабиринта Города шепот твой. Глядя на тебя, прохожие улыбались.

— Здравствуй и ты! — так мысленно кричал он с окраины пастбища, и олени внимательно смотрели на него.

— Почему, когда мы встретились, так мало беседовали? Я о многом спросить хотела!

— Так ведь сейчас мы разговариваем! Спрашивай!

— Я не просто хочу говорить! Я петь хочу!

— Так пой!

— А ты?...

— Каждодневно из оленьего стада к тебе взываю! Ока­зывается, ты все это слышала?

— Да, вот так же, как сейчас!

- Что-то со мной происходит! Я этого не ожидал! Одно­временно и смел и робок...

- И я!...

- Так хочется прикоснуться хотя бы к кончику твоего пальца!

- Так протяни свою ладонь!..

НАИВЫСШАЯ ФОРМА ГАРМОНИИ

(побывальщина)

Сидят вечером на стойбище у чувала творческие люди и вслух рассуждают о жизни. Пьют уху ершовую, чай, кофе, морс клюквенный, а кто-то просто пиво в банке.

Еремей А (писатель, депутат):

- Наивысшая форма гармонии?

Юрий Б (художник):

- Да, для тебя лично, твоя наивысшая форма гармонии?

Юрий В (оленевод, поэт) с хитринкой в глазах:

- Вот именно, как ты это для себя чувствуешь?

Еремей А:

- Литература и политика. Любовь и ненависть...

Владимир М (поэт) в тон ему:

- Весна и осень?

Юрий Б:

- Свет и тьма?

Еремей А:

— Да, да!.. Жизнь и смерть!

Геннадий Р (художник), глядя куда-то далеко:

— Значит, «Война и мир»...

Еремей А:

— Точно!

Юрий Б:

— А у меня все начинается сточки, сточки на белом холсте. Владимир М:

— Конечно любовь, но не ненависть. Вечная Любовь и вечная Весна.

Еремей А:

— И любовь к ближнему? И любовь к врагу?

Наталья А (офтальмолог), словно возражая и словно со­глашаясь:

— Любовь к пациенту, любовь к профессии...

Юрий Ш (старший автоинспектор РОВД):

— Когда водитель трезвый, машина исправна, дорога сухая, инспектор ГИБДД мурлычет песенку - разве это не гармония?

Татва Л (сказитель, певец):

— Если ненец не вспомнил или не угадал ни одной загад­ки, о какой гармонии может идти речь...

Геннадий Р:

— А творческие муки — разве это не форма наивысшей гармонии? Вот не пишется и все тут. Мучаешься, мучаешь­ся, и ничего не идет, и, кажется, — никогда не придет... И вдруг, как солнце после ненастья! Сам к тебе в гости и «Егор Большой» и «Егор Маленький»...

Николай Г (фотограф), вспышка его аппарата то ли вы­хватила одного Геннадия Р, то ли всех сразу:

— А удачный кадр!..

Елена М (преподаватель университета):

— Будто я на весенней стоянке, из низкого окна выгляды­ваю, как в кораль заходят олени и оленята, обходят кругом кедр, стоящий в центре кораля, улыбаются мне; и со мной мои студенты, и что-то самое главное им говорю в этот миг. Пока не знаю что, но вот-вот узнаю...

Татьяна Ю (редактор газеты, поэт):

— Лететь, лететь хочу, как в снах далеких детства, Когда доступно все — и мудрость и грехи...

Раскинул руки — и полетел!.. И не важно, от чего оттолк­нуться: от асфальта, от травы, от песка, от воды...

Юрий В:

— Если бы я был художником, то это была бы картина. Нет, триптих. В левой части Круг — форма бесконечности. Мой мозг отказывается воспринимать прямую, уходящую в бесконечность, или арифметическую прогрессию. Мне все кажется, что где-то там конец должен быть. А круг — вот он, я его вижу, осознаю, что это одна из форм бесконечности... В правой части триптиха — Хаос. Как его изобразить, в какой форме — не знаю. Но все заканчивается Хаосом и все начи­нается с Хаоса. В средней части триптиха я изобразил бы Дворец бракосочетания, перед дворцом толпа свадебная, и над толпой в центре возвышается голова Невесты. Невеста выше всех на целую голову!..

Елена В (жена Юрия В), на секунду прервав шитье:

— Выходишь в дорогу, и дождь начинается — значит к удаче. Хорошо!

Ненги В (бабушка Юрия В), улыбаясь в морщины:

— А если шнурок на обуви развязался — еще более к удаче...

И бабушка Ненги стала рассказывать сказку о девушке, у которой в пути развязался шнурок, а завязать его по усло­виям сказки нельзя было. У русских похожая сказка есть — «Морозко», а у скандинавских народов — «Снежная коро­лева». Через верхнее окно в избушку заглядывали звезды, в чувале трещал огонь, голос бабушки Ненги рисовал в со­знании слушателей одну картину за другой. Кое-кто стал засыпать, превращая эти картины в сон, а ближе к концу сказки уснули все.

Бабушка Ненги поднялась, тихо сходила на улицу, накор­мила на ночь собак, вернулась. Все.спали, в чувале догорал уголек.

Ненги В, тихо самой себе:

— Когда в одной избушке безмятежно спят и политик, и художник, и врач, и оленевод, и ученый, разве может быть что-то выше такой гармонии!

ТВОЯ РОДИНА

«Смотрю на апрельскую улицу через окно и вдруг так ясно и отчетливо вспоминаю твою Родину — полуостров Канин. Ты — и твоя Земля. Ты — и твоя Родина.

Человек воспринимается полно только на своей Родине...» (Строки из письма)

Вы шли по тундре. Продирались сквозь кусты карлико­вого ивового ерника, выбирая, где тропинка посуше. Из-под ног с шумом взлетал взъерошенный испуганный выводок куропаток. Ты вздрагивала и прижималась к его плечу.

Он и теперь помнит каждый камень под твоей ступней. Он и теперь помнит каждое корневище тальника-ерника, на которое ты ступала, чтобы не попасть ногой в лужицу. Он и теперь помнит каждый след оленя, который ты накрыва­ла своей ступней. Если поискать, где-то и сейчас еще видны ваши следы. Глянуть бы на них сейчас. Дотронуться пальца­ми засохших глиняных краев ваших следов, прикрыть бы их ладонью от дождей.

У тропинки на прошлогодней стоянке оленеводов вы на­шли резиновые сапоги. Они болтались на ногах, но в них тебе было сухо. А кроссовки твои перекочевали в его сумку. Вы шли. Вы были одни на всю тундру. Никого в это время не было между вами. Вы были одни...

А помнишь, как он хлебнул из ручья на устье реки Жем­чужной соленой морской воды из зоны прилива? Он привык на своей родине пить воду из любого ручья, потому что его родина находится далеко от морского побережья.

Потом вы карабкались на четвереньках по гребню на обрывистый склон холма. Теперь ему часто снится этот склон. Однажды он ясно вспомнил, что уже бывал здесь на гребне этой горы. Во сне ли, наяву ли, а на эту гору он уже несколько раз взбирался. Это было еще до встречи с тобой. Это было еще до того, как он побывал на твоей ро­дине. Словно на эту гору он взбирается всю жизнь с самого рождения. И еще долго, наверное, до самой смерти, будет взбираться и взбираться на ее вершину. Взбираться и ос­тупаться, цепляясь за кусты и камни. Взбираться и осту­паться, срывая ногти и больно сшибая коленки. Пусть это никогда не кончается, пусть! Пусть он всегда на пальцах и ладонях будет чувствовать холодные скользкие камни этой горы...

И в первый день вы были на горе — на другой горе. Ста­рики говорят, что это у ненца заложено в крови. Увидит гору вдали и обязательно спешит посетить ее.

С горы, на противоположные стороны, под вами, видне­лись чумы. Одни ближе — те, откуда вы пришли, а вторые — в дымке, вдали. И оттуда, от дальнего стойбища, двигались упряжки оленей. Все ближе и ближе. Мют-аргиш извивал­ся, взбирался на холм и спускался в долины. А вы сидели на самой вершине, ждали аргиш, и весь мир был под вами. Была ли счастлива ты тогда?

На той вершине вы оставили две монетки — таков обы­чай. Они, монетки, как два сильных магнита, притянут вас когда-нибудь к себе. Они призовут вас в один и тот же день, в один и тот же час. Пусть через них вы будете всегда тянуть­ся друг к другу. Пусть сила этого притяжения между вами никогда не иссякнет, пусть! Так призрачное ночное северное сияние не может оторваться от своего полюса, как бы оно ни вспыхивало, как бы оно ни металось, как бы далеко на юг ни рассеивалось. Может быть, это то единственное место на этом свете, где вы могли бы быть свободны от предрас­судков человеческого мира. Хочешь ли ты такого счастья? Мечтаешь ли ты о такой свободе?

Мысленно перенесись сейчас туда. Вершина горы обду­вается ветрами, и даже зимой на ней нет снега. Сегодняшнее апрельское солнце растопило снежинки и льдинки, забив­шиеся между камнями и расщелинами. И лежат сейчас ря­дом две ваших монеты, как два страждущих глаза. Глядят в высокое безоблачное небо и ждут, и ждут вас, взывая к вам: «Не пора ли?»

А потом упряжки окружили вас. Это были веселые доб­рые люди. Они разговаривали с тобой, с ним, между собой. То ли ваше настроение передалось им, то ли теперь, уже много времени спустя, через лица тех людей он восстанав­ливает в памяти те свои чувства. Были счастливы вы — ста­ли счастливыми они. Или наоборот?

Они посадили вас на свои нарты и повезли. Нет, они не разлучили вас тогда, не разъединили вас тем, что рассади­ли на разных нартах, на разных упряжках. Вы продолжа­ли быть вместе, потому что ехали в одном аргише, в одном мюте, в одном направлении.

Бежали олени по тундре. Скользили нарты по мхам и травам, подпрыгивая иногда на камнях. Он впитывал в свою душу твою родину, твою землю. И все, что тогда впитал, се­годня живет в нем, и заставляет снова и снова переживать, страдать, восхищаться...

Солнце круглые сутки. Для его мест это непривычно. То ли ночь, то ли день? Рука в руке, глаза в глаза... И между вами и в душах ваших то ли ночь, то ли день! А может, все вместе, сразу? От прикосновений к тебе вспыхивает в сердце яркий день! От прикосновений к тебе вспыхивает в сердце белая ночь! И нет, и никогда не будет на бедном человеческом язы­ке тех слов, которые могли бы передать полноту этих чувств. И не надо, наверное, таких слов. Об этом сердце должно говорить сердцу своим языком, своими знаками. Пусть эти знаки и сейчас, через большие расстояния доходят до тебя! Сегодня знаки твоего сердца он ощущает каждую минуту. Спасибо, что ты есть на этом свете! Спасибо, что ты нашла путь своим знакам к его сердцу!..

Помнишь Авку — оленёнка-сироту? Он стоял одиноко на соседнем с чумами бугре. Стоял неподвижно и глядел вдаль. Что он видел там? Что он мог видеть там? Бескрайнюю тун­дру? Мать? Стаю волков, окружающих его мать? Другой такой же бугор, где на вершине и сейчас лежит обломок-огрызок рога оленихи, который не смогли одолеть хищни­ки? Тёплый ветер суровой земли несёт лёгкие облака. Они касаются вершины горы. Они ласкают камни и колышут травы. Они запускают свои пальцы в непричёсанную шеве­люру сироты... Родина — это земля, где покоится прах пред­ков. Оленёнок впитывает свою родину, чтобы стать оленем? Может быть, этот Авка, ставший уже взрослым, и сейчас, через много времени, стоит на том бугре? Только теперь уже крупный, гордый, красивый, но такой же одинокий, безза­щитный и хрупкий, как тот мир, который его окружает...

Лежал огромный камень на поверхности тундры, лежал себе веками и вокруг него была жизнь:

румяная морошка, бойко подбоченясь и наклонив голову, оглядывала камень, как бы прицениваясь к его высоте;

стебель травы-пырея, вытянувшись во всю длину, кис­точкой щекотал холодный бок камня;

молоденький глупый птенец трясогузки важно вышаги­вал по камню, как бы измеряя его поверхность, ставил свои метки, чтобы весной, вернувшись на родину, не перепутать с другим.

А в это время орёл парил над мирной тундрой, озирая од­новременно и оленье стадо у озера в низине, и детей, строя­щих новый чум, и одинокого Авку на бугре, и голубенького пушистого птенца трясогузки на сером камне.

Но стоит перевернуть камень, и закричит надломлен­ный стебель травы-пырея, разольётся слезой раздавлен­ный глаз морошки, а трясогузка, не найдя своих меток, улетит умирать на чужбину. А на том месте, где лежал ве­ками камень, вытает в вечной мерзлоте огромная чёрная дыра. Со временем края ямы зарастут травой и ерником, но гнилостная пустота её долго будет зиять незаживающей раной...

Сегодня и Я, как тот оленёнок, ясно вспоминаю повёрну­тый к солнцу тундровый бугор, говорливый ручей по оврагу и огромную чёрную яму, заросшую травой и тальником-ер­ником.

Ты рассказывала, как в детстве, во время кочевья вы с матерью вместе с нартой опрокинулись в эту яму, как было страшно теое глядeть на мир исс ее темного нутра, словно из могилы, что до сих пор чувствуешь запах и сырость той дыры, тяжесть земли, нависшей над краями.

Много в человеческой жизни встречается таких ям. Не все удаётся успешно объехать. Падают люди, больно ударя­ясь головой об землю. Часто боль от таких падений не за­живает до самой смерти. Боль душевная — это совсем не то, что боль телесная. Душевная боль живёт в человеке и после смерти — она передаётся по наследству.

Сегодня в полузаброшенной деревне чья-то Мать среди чужих людей — полуслепая, полуглухая, полупарализован­ная; брошенная оленеводческим колхозом, который она ког­да-то спасала; брошенная детьми, которых когда-то кормила грудью. Ещё энергичная в собственных мечтах, но калека — в глазах соседей. Сама она не чувствует своих ран, но они так больно режут мою душу...

Рубцы от ран на сердце у каждого человека. Рубцы боль­шие, рубцы маленькие. Сколько таких рубцов на сердце но­сила твоя бабушка? Сколько таких рубцов на сердце носит сейчас твоя мать? Всегда ли вы, дети, понимаете своих ма­терей? Сколько больших и маленьких рубцов наносит сам человек каждый день своим друзьям, любимым, близким, родным? Сколько таких рубцов на сердце будете носить и вы?

Родина — это не только земля, где покоится прах предков. Человек жив, пока счастлив. Человек жив, пока чувствует на душе боль. Душевная боль передаётся по наследству. На­следственная боль — это и есть та нить, которая связывает человека с родиной. Перестанет болеть душа, значит, нет твоей Родины.

ОСЕННИЙ ТРИПТИХ

1. Снегопад в Ленинграде

Молодым певучим снегом покрылся город. По-детски заулыбались скверы. Фонари на площади Декабристов, под-боченясь, надели беретки набекрень. Ровные кусты акаций словно покрылись цветами сибирской черемухи - так их об­лепил снег. И под белыми хлопьями-лохмотьями Исаакий, как в заплатах.

Я в скрипучий утренний троллейбус хмурый с недосыпу влезаю.

И вдруг мои губы захотели улыбаться. Отчего?

Вроде нет ничего необычного:

молодцеватый дед с орденской планкой на груди, хитро прищурившись, что-то шепчет на ухо подвижному внуку, у которого на шапке прикреплена октябрятская звездочка;

хорошенькая девушка (наверное, студентка) сидит с от­крытой книгой, сосредоточенно смотрит в плафон на потол­ке и шевелит, шевелит губами;

стрекочет и стрекочет о чем-то веселая стайка школь­ниц;

несколько рабочих оживленно беседуют между собой, один из них рубит ладонью воздух и обещает кому-то пока­зать, где раки зимуют.

Но откуда-то и, кажется, отовсюду льется и льется неес­тественно белый, заставляющий жмуриться свет.

И вдруг я понимаю — это же во мне вновь проснулось охотничье настроение моего деда, как и я, целое лето ожи­давшего первоснежья.

Повеселевший, выпрыгиваю на остановке и...

Ну почему же, почему это святое очищение для города выгребают-выгребают лопатами, выметают-выметают мет­лами неуклюжие сутулые дворники; и выпячивается-вы­пячивается в это младенчески-чистое утро, как старческий живот из-под рубахи, серый асфальт?

2. Возвращение

Подъезжаю по реке к Варьегану — к селу моего детства. Рвущееся на простор лесотундры сердце готово высвободить­ся из тесноты трепещущей груди. Это тот единственный уголок Земли, с которым даже короткая разлука невыносима.

И вот из-за поворота реки показывается ослепитель­ный, как солнце, высокий, словно плывущий по волнам, песчаный яр, над которым виднеются на фоне синего-синего неба белые-белые шиферные крыши и черные-черные, за­копченные временем бревенчатые стены. Я много раз видел это, пора бы привыкнуть, но все равно каждый раз, волну­ясь, открываю новые, доселе незнакомые черты моего Ва-рьегана.

Приближаясь, начинаю различать белые, голубые, са­латные наличники и рамы окон. Летний чум старика Туль, в котором он обычно отдыхает в знойный день, конусом тор­чит между новых брусовых домов. Над крышами, словно распахнутые для полета крылья, виднеются перекладины и поперечины телеантенн. Легкие облака словно цепляются за их острые концы... А над миром гуси, гуси, много-много вереницулетающих на юг птиц, песней своей прощающихся с моим селом — стойбищем деда, с холодеющим, но родным Севером.

Здесь каждый дом, каждый сарай, каждое окно мне по-родственному дороги...

Но вдруг сердце мое екнуло. Что это? Из-за стенки елей, стоящих на окраине села, разворачивается вид. Такого рань­ше не было. Ну и видище!

Там, где были конюшня и колхозный коровник, где, пом­ню, когда-то раздавалось звонкое, как колокольчик, ржа­ние первого колхозного жеребенка, сейчас упирается в мое небо сваренная из ржавых железных труб, небрежно поко­сившаяся высокая башня радиорелейки. С нее на округу свысока глядят наглые глаза фары. Возле башни огромный арочник из оцинкованной жести и стеклопластика. А вокруг и на берегу рыжее мятое железо, трубы, цемент, бетонные болванки, краны, цистерны, трактора, «Уралы», «Татры», КрАЗы...

Кто их пустил сюда? Зачем?..

Почему-то, кстати или некстати, вспомнил слова школь­ного учителя моего Михал Федоровича: «...Человек в борьбе за существование стал отвоевывать у леса большие участки земли, чтоб выращивать хлеб. Человеку стало трудней до­бывать себе пищу только охотой, поэтому он начал приру­чать зверей и разводить домашний скот».

Неужели у человека теперь другие законы для выжива­ния, если он вместо скотного двора и общественного огорода, с большими трудностями созданных в тревожные дни кол­лективизации, считает нужным разместить склад техники и строительных материалов для месторождений нефти и газа, находящихся за десятки и сотни километров от Варьегана? Неужели для перевалочной базы строителям трубопрово­да не нашлось другого, более подходящего места? Ведь это все так больно давит на мое детство, что выдавливает из него слезы. И немеет язык, сводит судорогой губы, а пальцы начи­нают отстукивать по борту катера бессмысленный такт:

Железо и небо...

Трубы и солнце...

Цемент и гуси...

Цистерны и облака...

3. В ожидании первоснежья

Первоснежья ждут у нас с нетерпением. Первый снег — это удачная охота, легкость на душе и прозрачность воздуха. Порой, кажется, не дождаться никогда!

Листья уже давно опали. Сильно посвежело. Хрустит лед под ногами, где вчера еще были лужи. Хрустит подмерзший ягель так, словно летним зноем иссушенный. Кругом хрус-тение. И не усталое — старческое, а звонкое — омолажива­ющее. Значит, быть охоте!

Уж на что мой дед стар — поболее семидесяти первосне-жий встречал на своем веку, а и он туда же.

- Выйдешь поутру, - говорит, - встанешь на лыжи. Бабка спрашивает: «Куда, дед?». Отвечаю: «На охоту». Баб­ка снова: «Не рассыпься, дед!». Я с улыбкой: «Постараюсь». Бабка не унимается: «Какая нужда тебя гонит, дед?». Не сдаюсь и ответствую: «Хочу тебе, дорогая, соболя на ворот­ник добыть».

А бабушка, выходя из чума, слышит последние слова на­шей беседы.

- Да куда ты, старый, собрался? Буровые кругом. За семь дорог вокруг ни одного зверя не встретишь.

- Фу, ты, бабка, все настроение испортила. Шла бы, а? Иди-ка, старая, командуй своими кастрюлями, колдуй возле очага, там лучше тебя никто не справится. Не лезь в раз­говоры-то.

Поживешь, послушаешь, задумаешься.

Осень. Стынь звонкая. А воздух гарью от факелов от­равлен — нефтью пахнет. И уже не легкость в теле, а с тру­дом дышится. Муть в голове. Звон в голове. А у деда в гла­зах — слезы. Не за себя — он уже прожил, а за меня, за зем­лю мою.

СТАРЫЙ ЛАБАЗ

***

— Конечно, видели. А чего на него смотреть-то, мы его вместе с лесом бульдозером туда в болотину столкнули. Ре­бята тут малость пошалили — вскрыли ящик, а там тряпьё, остатки шкур и кости. Череп хорошо сохранился. Они им Машку-повариху пугали. Ха-ха! Она чуть в обморок не сва­лилась, когда ей...

— Прекратите!

— А что я? Я к нему не прикасался...

— Ну что упираешься? Места там такие же, и ягель для оленей, и речки рыбные, и дом тебе срубят.

— Не твоё дело! Я сам знаю... имею я право или нет поки­дать землю, которую мне оставили отец с дедом. Они всегда говорили, что земля без хозяина становится скупой, бед­ной.

— А что ты здесь будешь делать? Соболя почти нет, уз­кие гривки леса, в которых когда-то был ягель, разрыли под автомобильные трассы. Тут перекопали, там сожгли. Где бу-

126

дешь пасти оленей? Буровые сейчас ставят там, где надо, не обращая внимания ни на болота, ни на озёра, ни на реки. Добыча будет — это тебе не разведка. А на новом месте бо­лота ягельные ничем не хуже, чем у тебя. Зато там сейсмики прошли и сказали, что нефти не должно быть.

— Ты молод и потому забываешь такую простую вещь, что на той территории, которую ты мне вместе со своими не­фтяниками и властями предлагаешь, уже живёт шесть се­мей. Неужели ты хочешь, чтобы я их потеснил? Неужели ты хочешь, чтобы я отнял у нихдолю добычи? Или ты мне пред­ложишь дома сидеть и чай купленный на пенсию пить. — И, ехидно улыбнувшись, добавил: — Или ты меня будешь кормить?

— Почему бы и нет? Тебе вообще можно подумать об от­дыхе. Я неплохим человеком считаюсь и неплохо получаю.

— Ну, спасибо, осчастливил! — и Шай-ики демонстра­тивно поклонился низко-низко, зачерпнув верхним краем капюшона малицы снег. Потом отряхнулся и добавил:

— Вот скажут люди: «Старый одурел, на иждивении сына решил на старость лет пожить. Сам ещё может кулаком оле­ня забить или полную морду жирных язей выволочь на берег из воды, а жизнь хочет доживать за чужой счёт...»

Он сидел перед моховой избой на нарте, прикрыв глаза и подставив лицо весеннему солнцу. Он любил так сидеть, но выбирал для этого только такой день, как сегодня. Вче­рашний день, хоть и был тёплым, но для этого не годился. Вчера ещё снег был сухим, ярким и отражал очень много света. Вчерашнее тепло шло прямо от солнца. А сегодняш­нее тепло — отовсюду. Снег почернел и уже не слепил глаза.

Почернели и стали уродливыми шапки снега на выворотнях, на высоких пнях за коралем, на лабазе.

— Интересно, кто же сегодня ко мне пожалует, — поду­мал вслух Шай-ики, перебирая в уме лица непрошеных гос­тей нынешней зимы. — Уже несколько раз был начальник буровиков, длинный, как мой хорей, Налимов. Видно, род его питался только тощими налимами, поэтому он так высок и худощав. Лучше б ты продолжал довольствоваться своими налимами! Ишь, земли ему моей захотелось, мало ему стало заработка с земли рода Казамкиных! Во что он превратил ту землю! Там, где был Бор Пёстрого Яра, теперь болото с вонючим жирным озером посередине. Речки, впадавшей в Большую Старицу, вообще не стало. В прошлом году, гово­рят, в той старице поймали рогатую щуку с четырьмя ноз­дрями. Зять-то мой, грамотный, говорит, что в книжках о двухголовых людях читал. Мол, двумя головами им легче дышать отравленным воздухом. А рога-то щуке для чего? Чтоб из-под воды их высовывать и определять, есть ли на поверхности нефть? Ех-хо-хо-хов! Может, и у меня скоро до­полнительные ноздри прорежутся — вон как несёт ветром гарь с Повховского месторождения?

Шай-ики ощупал пальцем нос, около носа и, словно убе­дившись в том, что, слава богу, новые ноздри у него не про­резались, улыбнулся, ехидно улыбнулся:

— Хе-хе! А этот-то, этот-то! Словно хвостик-кончик тын-зяна среди буровиков вилял! Ишь ты, пустая ворона, кар­кающая над разграбленным гнездом, променял стойбище матери на каменный дом и трещишь теперь мне на ухо, как глухому безумцу: «Дом тебе поставят, хочешь — деревян­ный, хочешь — каменный». Ишь ты, ещё не забыл своего языка. Да лучше б ты его не помнил, лучше б ты его растерял на городских улицах, в городскихдомах! Пер-р-реводчик!

Но вдруг он с горечью вспомнил, что некоторые оконча­ния слов сын его уже произносил с искажением, с инород­ным оттенком.

Вдали послышался хлопающий гул вертолёта. Шай-ики прислушался и безошибочно определил:

— Этот пройдёт мимо. Если не изменит направление, то пройдёт по краю Ханы-сэхэ, на Бор Нэхэли. Там, на верши­не Щечи-тяхи они уже много домиков собрали, говорят, ос­новное стойбище их будет там, оттуда и будут прокладывать дороги, строить новые буровые.

Интересно, что они сделают с могилой покойного Нэхэ­ли? Мы же его как раз там похоронили. Откуда он, бедняга, мог знать, что это место кому-то ещё понравится?

Старик зажмурил глаза, и думы его вернулись в про­шлое.

***

Они были ещё молоды и прекрасны. Закончилась война, но дальние перекочёвки их с подготовленной к забою частью оленьего стада не прекратились. Везде был голод, и от их колхоза требовали мяса.

Оставив семьи с основным стадом, в котором оставались только стельные важенки, Шай-ики с лучшим другом Нэ­хэли погнали оленей, отсортированных для забоя, ближе к Сургуту. Чтоб не мясо и шкуры перевозить на упряжках, а чтоб это мясо само пришло на центральную базу Рыбаккол-хозсоюза вместе с кровью, вместе с потрохами.

Все вокруг удивлялись, как это два разнородных олене­вода так близко сдружились? Было забавно наблюдать со стороны, как каждый из них говорил только на своём язы­ке: Шай-ики — на хантыйском, Нэхэли — на ненецком, и они прекрасно друг друга понимали без переводчика.

В ту зиму возле самого Сургута ночью в наскоро пос­тавленном чуме скрутило беднягу Нэхэли острой болью в правом боку. Шай-ики прижал свою ладонь к горячему телу товарища, пытаясь снять часть боли. Нэхэли стонал, нехо­рошо ругался, иногда пытался шутить. Он обещал другу, что это до утра пройдёт, что так у него как-то было, что завтра он ещё покажет, чей тынзян точнее ложится на оленьи рога, но боль не проходила.

Утром Шай-ики запряг в нарту оленей и стал помогать другу одеваться. Но когда Нэхэли сел в нарту и нарта осто­рожно тронулась, острая боль пронзила оленевода:

- О-хо-хо-хов! Нет, ехать я с тобой не смогу. Чего ты меня зря будешь мучить? Я же знаю, это скоро пройдёт, ты зря беспокоишься. Если уж очень хочешь, езжай один, пусть городской лекарь с тобой сюда приедет, если у него есть вре­мя. Если лекарь — женщина, скажи, что ненец очень хочет её видеть. О-хо-хо-хов! Только в дороге не позволяй себе лишнего. О-хо-хо-хов! Знаю я тебя!

Лекарем действительно оказалась женщина. Хрупкая такая, мужские кисы на её ногах свободно болтались, и она постоянно неумело их подтягивала, высоко задирая подол малицы.

Чум был холоден и зловеще молчал. Нэхэли, скорчив­шись в неудобной позе, лежал на смятой постели. Лекарь ему уже не требовался. Женщина в чём-то упрекала Шай-ики, а ему вспомнилось, как Нэхэли однажды сказал: «Если умру я раньше тебя, похорони меня на южном мысу ягельного бора, что на самой вершине Щечи-тяхи. Такой красивый бор, а названия не имеет! Ты же знаешь, что мы, ненцы, называем лесные бора именами тех, кто на них за­хоронен. Пусть люди после моей смерти называют его моим

именем. Я ж в этом бору большую часть жизни прожил». И увёз Шай-ики тело друга в стойбище, и похоронили они его на том ягельном мысу, и стали люди называть это место Бор Нэхэли.

***

А теперь на бору Нэхэли будет вахтовый посёлок нефтя­ников нового Вампутинского месторождения. Много было споров об этой земле.

Когда из министерства получили добро на разработку новой площади, Генеральный Директор послал начальника НГДУ Налимова в райисполком оформить одну маленькую формальность: выписать документ на землепользование. Налимов сам не поехал, а послал заместителя.

Никто этому не придавал значения: билет всегда выпи­сывался; приходила техника на новое место и распоряжа­лась по-своему — индустриалистически; взвывало, гудело, гремело, горело, дымило; речки, если таковые там имелись, превращались в грязные, мутные нефтяные стоки; там, где был бор, появлялись озёра, вдоль болот прокладывали твёрдые дороги; ни реки, ни озёра, ни топкие незамерзаю­щие болота не останавливали пришлого человека, поста­вившего перед собой цель: любой ценой покорить, получить, заслужить.

Ханты и ненцы, когда-то в древности облюбовавшие эти места, вынуждены были уступать, уходить, тесниться.

Но всё меньше и меньше становилось свободной от тех­ники земли. Стало не хватать оленьих пастбищ, охотничь­их угодий. Последний уцелевший уголок — это как раз та территория, где будет разрабатываться новое месторож­дение...

***

В этот раз райисполком словно подменили, билет выписан не был. Налимов позвонил председателю райисполкома:

— Василь Семёнович, там что-то твои работнички не по­ладили с моим замом?

— Я знаю. Так и должно быть.

— Что-то случилось? Мы вас чем-то обидели?

Председатель подошёл к подоконнику и налил из горя­чего кофейника кипятку, попытался глотнуть — обжёгся. Поставил чашку на подоконник.

— Много жалоб от местных жителей, жить не даёте.

— Ну знаешь... Лес рубят!.. Может, мы им один бамов-ский дом... на шефских началах...

— Подачкой хочешь отделаться?

— Ну, знаете!.. В конце концов, это не мне лично надо, вы лучше меня знаете, что это государственное задание, наше с вами партийное поручение...

— Знаю...

С Генеральным Директором разговор получился более конкретным:

— Что предлагаешь?

— Надо ехать на место, в национальное село, в госпром-хоз. Там народ хороший, поговорим, поймёт. Послушатьлю-дей надо.

— Оно, конечно, надо бы... - Генеральный Директор мол­ча подышал в трубку, Председатель не торопил его, — так и быть, хоть немного от дел отдохну, беру зама по капстрои-тельству, он в дальнейшем будет заниматься Вампутинкой, и Налимова. Если тебя устраивает, заказываю на завтра вертолёт?..

— Хорошо. Сейчас позвоню туда в сельский совет, чтоб готовили сход.

— Ты свою Ларису берешь с собой?

— Еще не знаю.

— А моя наверняка потащится. Хочу, говорит, кисы теп­лые на ноги, хочу соболей на шапку. Соседки ей все уши прожужжали.

— Ну, готовься. До завтра!

...в маленьком деревянном клубе собралось много на­роду...

***

Недавно я был в старом лабазе моего деда. Чего тут только нет! Справки и квитанции тридцатых годов. Грамоты шестидесятых. Паевая кооперативная книжка. Пачка об­лигаций сороковых-пятидесятых годов, перевязанная тря­почкой. Накладная на мешок сахара от ОРСа нефтяников восьмидесятых годов. Есть тут одежда, которую ещё можно надеть, а есть и на выброс.

Давно с двери сорван замок. Что ещё можно было ис­пользовать в сегодняшней жизни, дяди мои увезли. Но то, что в лабазе ещё осталось, мне дорого и всегда напоминает деда и моё детство...

Апокалипс

(былички)

VI

ШКОЛА, ФЗУ, «ГАУБИЦА»

ХОР КОРОВЫ

АПОКАЛИПСИС

ФЕДОР-ОХОТНИК

ВЕСТЬ С ВАТЬЕГАНСКОГО СТОЙБИЩА

СОВРЕМЕННЫЙ АПОКАЛИПСИС РАЗНОЛИКИЙ (триптих)

КАК УПОЛНОМОЧЕННЫЙ УЧИЛ РЫБАКОВ РЫБАЧИТЬ

ШКОЛА, ФЗУ, «ГАУБИЦА»

В Варьегане была начальная школа, и дети охотников, оле­неводов и рыбаков после окончания четвертого класса при же­лании учиться дальше уезжали в райцентр Сургут. Власти для этого к первому сентября предоставляли катер — Мотолодку.

Аатан добрался до деревни со стойбища на один день позже других. Катер с учениками уже ушел на Сургут, а он опоздал.

Он заявил отцу, что на обласе поплывет следом за това­рищами по Агану. Даже Мотолодка до Сургута добиралась за 4-5 дней, а на обласе, даже если едешь вниз по течению — не меньше недели. Отец и другие родственники отговари­вали его, но он настоял на своем. Раньше, после окончания четвертого класса, человек признавался взрослым, и он мог самостоятельно решать свою судьбу.

Так Аатан на маленькой долбленке уплыл в Сургут и за­кончил там семилетку.

После семилетки он учился в ФЗУ (фабрично-заводское училище) и получил специальность рулевого-моториста для речных судов. Потом призвали в армию. Думал, попадет во флот, но служил артиллеристом. Говорил, что обслуживал «гаубицу»: «Как стрельнешь из нее, так вокруг — Апока­липсис! — катастрофа для всех врагов».

Уже тогда в его лексиконе появилось незнакомое слово «Апокалипсис!», но первую кличку он себе заработал другую.

ХОР КОРОВЫ

Сразу, как только Аатан пришел из армии, за ним про­чно закрепилась кличка «Хор Коровы». У нас, у оленеводов, самца-производителя называют хор, а кастрата — быком, хотя по-русски бык — это самец-производитель.

Будучи солдатом, он прислал письмо отцу, и в письме том была фраза: «Здоров как бык!». Отец его, бывший олене­вод, впоследствии ставший одним из лучших звероводов по выращиванию чернобурок (мех в то время был валютой), го­ворил только на ненецком языке, русского не знал. И письмо от сына читал и переводил ему мой дядя Щеэна — «избач» — работник Избы-Читальни, так тогда называли библиотеки. Переводить он старался очень подробно. И когда дошла оче­редь до этой фразы, он перевел: «Здоровье у меня, какухора коровы!». И стойбище, услышавшее эту фразу, весело смея­лось, передавая из уст в уста:

— «Как хор коровы!»...

- Вы слышали, «Как хор коровы!»

АПОКАЛИПСИС

Через несколько лет после армии к Аатану пристала новая кличка — «Апокалипсис!». Я тогда еще в начальной школе учился.

Бывало, сбегу с уроков и — к Аатану. Дом его в деревне рядом с домиком моей бабушки Ненги был. Летом он плавал на колхозной Мотолодке, а зимой на оленях возил сено для колхозных коров и лошадей. А я, конечно, просился взять меня с собой.

Сяду к нему за спину на оленью нарту, и счастлив я. Олени бегут вперед, лес проносится назад, на озерах нарта подпрыгивает на снежных заносах-застругах. Иногда Аатан давал мне вожжу и хорей, и я управлял вдоль накатанной оленьей дороги прыткой упряжкой.

Там, на Янчином озере, загружаем на нарту сено, заби­раемся наверх и едем обратно. Он мне рассказывает ненец­кие древние истории вперемежку с армейскими случаями. В этих историйках он довольно-таки часто употреблял не­знакомое мне слово «Апокалипсис!», каждый раз произнося его с оттенком великой значимости, так, словно это слово иначе, без восклицания, произнести нельзя. Я не знал, что оно обозначает, но чувствовал, что за этим словом кроется что-то очень важное, способное кардинально повлиять на мою жизнь.

Однажды он протянул мне пачку папирос «Байкал» и

спросил:

— Курить будешь?

Я нехотя вытолкнул из себя:

— Не-а!.. — но руку протянул и вынул одну папироску. Когда я почти уже прикуривал, он через плечо бросил:

— Осторожно, если под нами вспыхнет сено, будет насто­ящий Апокалипсис!

Я мгновенно погасил спичку, потому что очень ясно себе представил, что будет, если действительно вспыхнет сено, на котором мы сидели. Мне сейчас кажется, именно тогда, а не позже, наиболее полно почувствовал я, что означает это емкое слово «Апокалипсис!»

ФЕДОР-ОХОТНИК

С рассказ Аатана)

— Говорят, ты музей создаешь?

— Что-то в этом роде...

— Строения со стойбищ свозишь в деревню?

— Свожу...

13&

— А лабаз покойного Казамкина Федора ты не привез?

— Нет еще...

— Сейчас я тебе такую историю расскажу! Попробуй только сказать, что это не Апокалипсис!..

— Во времена войны с Гитлером охотников и рыбаков в Сибири берегли. Только кто не умел промышлять, на вой­ну забирали. Те, кто потом с войны возвратились, — кто без руки, кто без ноги, — говорят, на войне тяжело было, — там — Апокалипсис! Те же, кто здесь оставались, говорили, что лучше бы на войну отправили, что настоящий Апокалипсис был именно здесь. Здесь требовали пушнину добывать, ры­бу-мясо; здесь надо и семью-детей кормить, а как? — ведь только ершей можно было себе оставлять — остальное для Фронта.

Так мы, военное поколение детей, выросли на ершах. По­этому, наверное, ничего я более вкусного, чем ершовая уха, до сих пор и не знаю?..

Казамкин Федор в наших краях лучшим охотником был. Говорят, за пушнину имел орден. За соболями ходил на уро­чище Аганский Увал, в бассейн реки Ван-еган.

До того места, где последние ягельники, добирался на оленях со всей семьей. Там ставили основной чум. Дальше в глубь Увала завозили маленький чум для Федора, и жена уводила оленей обратно на ягельники. Охотник в тайге ос­тавался один на длительное время.

Правило есть охотничье: перед охотой заготовь впрок дров как можно больше. Чтоб в чуме по обе стороны от вхо­да, где яхтып, дрова были, и снаружи — с запасом.

Во время охоты провалился он в полынью реки вместе с лыжами. Лыжи ушли под лед, а сам он, кое-как выкарабкав­шись, добрался-таки до своего чума. Только ноги обморозил.

На другой день поднялась температура. Через шесть дней обмороженные суставы стали гнить. Началась гангре­на. Ножом он соскабливал омертвевшие куски с ног. А когда осталась только кость, он и их спилил ножовкой...

Дрова надо было экономить до приезда жены. Себе он приговаривал вслух: «Хорошо, что когда ты, Федор, был здоров, много дров заготовил». Когда жена к нему приехала, у Федора осталась только одна растопка...

Отпиленные ноги он засушил, схоронил в лабазе и про­сил своих родственников: «Умру, мои ноги положите в гроб, чтоб при мне были, — не хочу после жизни мучаться в поис­ках своих конечностей...»

Помню один эпизод из своего детства: подъезжает к кол­хозному магазину оленья упряжка, сползает с нарты безно­гий человек с орденом на малице и на коленях передвигается к высокому крыльцу магазина, упираясь руками в малень­кую нарточку, которую всегда возил с собой, вместо косты­лей. А потом, оставив возле крыльца нарточку, карабкается на высокое крыльцо и скрывается за крашеной дверью ма­газина. Возле крыльца остается без присмотра маленькая нарточка его. Я помню, какой огромный соблазн был у меня, — взять нарточку и скатиться с горки, что была рядом с ма­газином. Но страх перед убогим человеком, у которого на малице сверкал орден, побеждал меня.

ВЕСТЬ С ВАТЬЕГАНСКОГО СТОЙБИЩА

— У Старого Усти, что из рода Айваседы, в начале про­шлой зимы случилось несчастье.

— На борах вдоль Ватьёгана белку промышлял. А не­фтепровод по этим борам проложен. Еду на оленях, говорит, по замерзшему озерку. Вдруг лед не выдержал...

— Дехей-хов! Цок-цок-цок-цок!

— Спокоен, говорит, знаю, что глубина здесь оленям только до брюха. Направил вожака к ближнему бору. Но что это? Кисы и малица почернели, олени покрылись черным блеском. А запах такой, говорит, что голову дурманит, — су­щий Апокалипсис! Руку к лицу поднес — черное сало...

— Пиманс-кучахку! Ех-хо-хо-хов!

— Оказывается, не озеро это, а котлован нефти. Когда случилась авария, нефть заполнила озерко, а под снегом не видать... Как ни пытались отмыть оленей — сдохли, замерз­ли. А сам хозяин выжил. Только ослеп Старый Усти.

Но иногда, когда ему в горло попадает порция алкоголя, завезенная на стойбище гостями-нефтяниками, он поет:

Что-то сегодня

Плечи мои тяжелы

И сжимается грудь,

Сердце болит

И голову ломит от боли.

Нет мне житья —

Солнце в радужной пленке.

Нет мне сна —

Лунный серп сквозь сизый смог.

На закате —

Не уснуть.

На восходе —

Не проснуться.

Некуда, некуда, некуда деться

От всепроникающей боли!..

Кажется мне,

Всочившийся в тундру прах моей бабушки

Из-под тяжелых колес

Голосом ягеля стонет от боли.

Беспомощно руки и пальцы раскинувший

Кедр седой,

Голосом в вечность ушедшего деда,

Взывает о помощи с болью...

Род мой,

Бывший когда-то олеыным –

Олений мой род,

Теплую грудь

Пытаясь росой и дождями отмыть

От черной смертельной боли,

Стонет,

Стонет ноздрями,

Гдкою массой залитыми,

Стонет глазами,

Где вместо слез —

Нефтяные разливы...

Дедово пастбище вырыто,

Взорвано,

Залито —

Некогда оглянуться!

Прозрачные озера и реки

Где-то десятикратно затоплены,

Где-то десятикратно осушены —

Некогда задуматься!

Веками природой взлелеянный

Бабушкин ягодный бор

Вытоптан,

Вырублен

И сожжён —

Некогда!

Некогда!

Некогда!..

Нынче на закате мне —

Не заснуть.

Завтра на восходе тебе —

Не проснуться.

Некуда,

некуда,

некуда деться

От всепроникающей боли...

СОВРЕМЕННЫЙ АПОКАЛИПСИС РАЗНОЛИКИЙ

(триптих)

1. Как прикажете называть, или «Апокалипсис по-сибирски»

С рассказ Аатана)

А он действительно, наверное, счастливей меня? Ведь он не переживает, не болеет за опустошенный лес, за переры­тый бульдозером бор, за заваленную дорогой речку. У него душа чиста, ему все «до лампочки». Он с легкостью будет выполнять любую работу, какую ему укажет его начальник, лишь бы только вовремя получать свой «длинный рубль» и ежемесячно откладывать энную сумму на «жигуль».

Он еще два-три года проработает и уедет. А мне после него всю жизнь жить здесь на перерытой, перетоптанной земле, с переломанными деревьями и с замазученными озе­рами и реками. Мне уже негде будет добывать пушнину и мясо, негде вылавливать рыбу на строганину, негде пасти оленей. Разве это не Апокалипсис?..

А он в это время будет гнать на солидной скорости лег­ковой автомобиль по Ялтинскому шоссе, рядом с ним будет сидеть счастливая жена и, уже в который раз, будет слу­шать, раскрыв рот от восхищения, его рассказ о том, как на зимнике Новоаганск — Бахилы он догонял и давил колесами своего «Урала» песцов.

Как-то он задавил на дороге соболя, и после этого това­рищи-шоферы прозвали его Шоболятником...

Когда он заезжает ко мне на стойбище, и когда наш раз­говор заходит слишком далеко, он меня в лицо называет лес­ным диким человеком. А как мне прикажете его называть?

2. От шаманства до сектантства — один шаг, или «Апокалипсис по-ненецки»

(из беседы двух соседей)

— У нас в Русскинских секта появилась — «пятидесят­ники» — стойбищных людей в новую веру обращают. Мол, ваши боги — это вчерашний день, их надо «вон из ваших чу­мов, вон из вашей жизни!». Мол, только наша вера самая истинная.

— И у нас в Варьегане объявилось «братство» — то ли баптисты, то ли еще какая разновидность сектантская. Тоже удобно устраиваются в сознании коренных жителей. Мол, если кто не с нами, того ждет Апокалипсис — конец света.

— Ну, если говорить о конце света, то далеко ходить не надо. Яллу, наш родственник — в техникуме когда-то обу­чался — грамотный, пришел к местному шаману: «Чтоб дети

1ЧЧ-

и внуки мои оленями занимались, хочу справить жертвопри­ношение. К какому богу мне обратиться?».

— А у вас еще есть такие, кто за бубен берется?

— Конечно. Жизнь-то идет. Как без этого! Они никогда и не переводились. Было время, они тайком это делали. Да и сейчас публично бьют в бубен только те, кого нельзя вос­принимать всерьез.

— У нас каждый праздник кто-нибудь с бубном в Доме культуры на сцену выходит...

— И посоветовал шаман нашему Яллу справить жерт­воприношение богу Тяпту-кахе — покровителю оленят, пок­ровителю оленевода.

— Говорят, он весной в гусином обличий в гусиной стае над новорожденными оленятами кружит.

— Купил Яллу у своего родственника белую сырицудля жертвы, привез к себе на стойбище. Да нечаянно сосед его, проездом, предположил, что олениха-сырица, возможно, беременная.

— Вероятно, это было во второй половине зимы?

— Конечно.

— Во второй половине зимы опытный оленевод невоору­женным взглядом отличает стельную важенку от яловой...

— И решил наш Яллу не забивать этого оленя, а дож­даться весны и вырастить олененка. Родился в мае красивый олененок. Но у Яллу начались проблемы с артериальным давлением. Слег в больницу. А ночью, когда олени его были на привязи, набрел на стойбище медведь, и задрал живот­ных вместе с оленятами.

— Я слышал, два оленя выжило?

— Да, у одного кастрата и у старой важенки веревки ока­зались гнилыми, они сбежали.

— Выходит, бог Тяпту-кахе все-таки забрал свою жер­тву?

— У нас говорят, не человек выбирает оленя для жерт­воприношения, а сам бог в это время управляет сознанием человека. Поэтому такого оленя нельзя даже поменять. А Яллу ради олененка отказался от ритуала, который сам же задумал справить.

— Значит, он обманул своего бога?

— Себя обманул! Ушастый Животастый Апокалипсис Семиязыкий его умишком заправлял...

— Ёх-хо-хо-хов!

— Но на этом история не закончилась. Теперь он ходит в религиозную секту — так называемое «братство», они там, говорят, песни распевают.

— Поменял своих оленей на чужие песни?

— Пиманс-кучахку! Вот и скажи, что это не Конец Света!..

3. Герой нашего времени, или «Апокалипсис по-российски»

(рассказ Аатана)

Встретил сегодня Крупнова Николая — когда-то мы с ним вместе охотились:

— Ездил на родину в Подмосковье. Вчера приехал. Луч­ше б я туда не ездил. Паренек соседский отслужил в Чечне. Весь изранен. Пока служил, семью его выселили из кварти­ры за неуплату коммунальных. Негде прописаться. Калеку на работу не берут. Бомжи, как могли, собирали для него пропитание по мусорным бакам. На груди в два ряда дырки от пропитых медалей. По рынкам его возили, там он полу-

чал подаяния за фальшивые песни, за настоящие слезы. А вечерами — дешевая водка до потери сознания. Три дня на­зад умер — отмучался. Теперь некому заплатить для него... место на кладбище...

И лежит который день непохороненный.

КАК УПОЛНОМОЧЕННЫЙ УЧИЛ РЫБАКОВ РЫБАЧИТЬ

(рассказ Аатана)

- А ты знаешь историю о том, как Уполномоченный учил рыбачить местных ненецких и хантыйских рыбаков? Сплошной Апокалипсис! Вот как мне рассказывал об этом твой дедушка Хопли:

«Сразу после войны, в конце лета 45-го года был я бри­гадиром комсомольского звена колхозных рыбаков. Варовая рыбалка шла к исходу, но мы еще на устье реки Варьегана у острова Порнэ держали жальный запор. Нигде в других во-доемахеще не ловилась рыба, котораядолжна была хлынуть на зимовья, а здесь все-таки за сутки мы ловили по одному-два центнера. Вода уже была холодная, резиновых сапог не было, и мы босые заводили свой неводишко перед запором, чтобы зачерпнуть несколько килограмм подошедшей к запо­ру рыбы. Потом грузили невод на лодку для нового заброса и шли скорее к костру греть ноги и обсушивать намокшие штаны. После двух-трехчасового затишья снова закидыва­ли невод.

И вот, когда мы после очередной тони сидели возле кост­ра и обжигались кипятком, заявился к нам из деревни Упол­номоченный в сопровождении комсомольского секретаря.

оставил дежурных. Целую неделю дежурили комсомольцы, но вода в озере не убыла нисколько...».

— Ну, ты бываешь в Новоаганске. Так эта рукотворная речка, прокопанная под руководством Уполномоченного, просуществовала до конца семидесятых годов и протека­ла мимо сегодняшней аптеки, Сбербанка и рынка. В конце семидесятых председателем поссовета в Новоаганске был Устименко Александр Иванович. И во время строительства конторы для администрации очень ему мешала эта канава, он хотел ее засыпать, но боялся, что будет наводнение — ка­тастрофа, Апокалипсис местного значения! И когда у нас в Варьегане ему рассказали, что раньше этой речки не было, что это совсем не влияет на уровень воды в озере, поведа­ли ему историю с Уполномоченным, и только после этого он смело завалил эту речку бульдозером. Сегодня фрагмент этой канавы можно увидеть возле аптеки под большими со­снами...

Я недавно там стоял. Закрыл глаза, и мне казалось, слы­шал приглушенные голоса и Федора-охотника, и Старого Усти, повелительный рык Уполномоченного, видел лица смеющихся в капюшон ненецких и хантыйских рыбаков. А в это время в спину мне, с центральной улицы Новоаганского городского поселения кричали глаза того непохороненно­го «чеченца». И мурашки по спине, и было страшно огля­нуться, потому что в этот миг, казалось, сзади надо мною, как грозовая туча, угрожающе навис, расправив волосатые пальцы, корявые и хваткие, Ушастый Животастый Апока­липсис Семиязыкий.

Р.S.

14-15 июня в Новоаганске, что рядом с Варьеганом, Нижневартовский район праздновал свой юбилей - вось­мидесятилетие. После праздников 18 июня мне позвонили на стойбище по телефону из Варьегана, что на кладбище на­шли непохороненный труп неизвестного мужчины. На нем были сильно потертые нестираные джинсы и неопределен­ного цвета бывшая армейская «х/б» - курточка с полоской дырочек на груди. Говорят, приехала милиция и увезла труп неизвестного в морг.

19.06.2008.

Автопортрет

УТРОМ У ОЗЕРА

ПРАВИЛА ДЛЯ БУДУЩЕГО ОЛЕНЕВОДА (7x7)

УТРО ПЕРВОГО НОЯБРЯ

АЗБУКА ОЛЕНЕВОДА (триптих)

ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ

ОПРЕДЕЛИТЕЛИ ВОЗРАСТА (триптих)

ПРОСТО ЭМОЦИИ (диптих)

УТРОМ У ОЗЕРА

Встретились у воды два тумана. Один шёл от озера — ро­зовый. Другой — из лесу — фиолетовый.

— Ты кто?

— Я туман.

— И я туман.

— А почему я тебя не вижу?

— Я тебя тоже не вижу...

А в это время олень лежал рядом в кустах, зажмурив гла­за, жевал жвачку и всё видел и слышал.

ПРАВИЛА ДЛЯ БУДУЩЕГО ОЛЕНЕВОДА

(7x7)

1. Соблюдай обычаи своего рода — жить легче будет.

2. Облас и нарту ставь носом к солнцу.

3. Не руби землю топором — земля живая.

4. Не обходи людей старше себя сзади...

5. Не хватай из кипящего котла — бородавки вырастут.

6. Нельзя брать назад подарки — подол себе опалишь.

7. Дай первым попить тому, кто старше тебя — дерево на тебя упадет.

1. Будешь говорить плохие слова — зубы выпадут.

2. Будешь есть недозрелые ягоды — бельмо на глаз вы­скочит.

3. Будешь играть с огнем — ночью обмочишься в постели.

4. Не лазай по деревьям — сорвешься и девочкой станешь.

5. Не руби землю топором — инструмент испортишь.

6 Когда идете вдвоем по лесу, нельзя обходить дерево с двух сторон - поссоритесь.

7. Чум ставь выходом к солнцу.

I I Подходи к оленю с левого бока, а не с правого.

2. Лучший подарок для оленевода — рубаха, колоколь­чик, олень. Никогда не дари штаны.

3. Лучший подарок для оленеводки — отрез ткани, набор посуды, бисер для рукоделий. Не дари незнакомой женщине платок — он подносится со значением...

4. Не пугай в лесу прохожего — можешь потерять свою жизнь.

5. Не дуй в лицо ребенку - душу из него выдуешь.

6. Лучший подарок для хозяйки стойбища — если ты не отказался попробовать пищу, которую приготовила она.

7. Не вставай со стола, пока хозяева еще едят.

1. Будучи в гостях, не обходи чум хозяина сзади.

2. Допей чай - жена бросит.

3. 11е пересекай дорогу тому, кто младше тебя — ему не повезет.

4. После заката солнца всякая работа должна быть пре­кращена.

5. Если олень дергается, не отпускай его. Дождись, когда он притихнет, расслабится — тогда и отпусти. Пусть пони­мает, что ты его отпустил, а не он сам вырвался.

6. Если попробовал ягоды нового урожая — больше не трогай прошлогодние ягоды.

7. Не бей камни друг об друга — гроза будет, холод прине­сет, погода испортится.

1. Если хочешь иметь оленя — забудь о сладком сне, о вкусном обеде, о сухой одежде.

2. Идешь по пастбищу, не собирай и не уноси с собой ка­мешки — камни не любят покидать родину, они на чужбине скучают.

3. «Принеси быстрей попить — кукушкой стану!»

4. Не подбирай одноглазую и двуглазую морошку. Одно­глазая морошка — сиротой станешь. Двуглазая — женишь­ся, а детей не будет.

5. Идешь по лесу, не ломай березовые гнилушки — Пор-нэ выскочит и будет кричать: «Возьми меня замуж!».

6. Не балуйся на воде - Хозяин озера (реки) обидится.

7. Когда оленевод обедает - его даже царь не имеет права беспокоить.

1. Не руби землю топором — это сакральное действо — топором размечают на кладбище территорию для умерших, куда не должны ходить живые.

2. Не разжигай костер вдвоем — Бог подумает: «Ах, вы хотите стать беспомощными, способными только вдвоем разжигать огонь?...».

3. Если не смог добыть зверя — ругай себя, а не зверя.

4. Лучше ночевать на кладбище, чем в лабазе или на бро­шенном стойбище...

5. После захода солнца ходить в лабаз нежелательно.

6. Огонь, если надо, погаси, но не бей палкой - он живой.

7. Не оставляй свой дом без дров, без спичек, без котла. Только навсегда покинутый дом оставляется без этих вещей.

1. Не оставляй висеть пустой полог — Порнэ поселится в нем и будет по ночам щекотать.

2. Если после захода солнца с улицы заносишь постель и одежду - потряси надогнем со словами: «Все свои сказки огню расскажи!..».

3. Если Кукушка весной прилетела раньше Грома — бу­дет много рыбы в озерах, но не будет урожая ягод (Кукушка оплюет цветы).

4. Если Гром весной прилетит раньше Кукушки — будет урожай ягод, но меньше рыбы в озерах и реках (распугает Гром).

5. Не ругай огонь, относись к нему с почтением, он — то как ребенок, то как старец.

6. Не заноси в жилище деловой бубен через дверь — че­рез дверь ходим мы — грешные люди, а бубен надо заносить и выносить через окно.

7. Когда оленевод приезжает на чужую землю, то, уезжая, увозит с собой на память кусочек дерева. В старину наши предки скалывали от дерева кусок (надо это сделать так, чтобы дерево продолжало жить) и вырубали идола-божка. Сейчас мы с чужбины привозим топорища, заготовку для ножен, для ложек, ручку для ножа — кусочек дерева, кото­рый ты будешь брать в руки довольно-таки часто, и он будет тебе напоминать об увиденной однажды земле...

УТРО ПЕРВОГО НОЯБРЯ

(один день из жизни стойбищной школы)

Белые снежинки, покружившись в воздухе, легко ложат­ся на конуру собаки, на капот снегохода, на нарты, на жерди кораля, на широкие спины взрослых оленей и на белое пят­нышко на лбу самого маленького олененка по кличке Ням-палата (Широколобый). Другие, более крупные оленята, бегают, резвятся, пробуют сталкиваться меж собой лбами, а Нямпалата стоит в сторонке от всех и с удивлением пони­мает, что в мире что-то опять изменилось.

Сначала (когда он родился) мир был теплым и мокрым, было очень яркое солнце, были отдельные пятна серого липкого снега, были теплые проталины, и рядом была мама. Но мама была недолго. Всего семь дней. Потом ее не стало.

После смерти мамы снег растаял совсем, появилась пахучая зелень, но на душе был холод, и не было желания жить.

Но однажды, когда Хозяин с Хозяйкой пригнали на стой­бище стадо, в котором Нямпалата уже научился не отста­вать и быть вблизи самого большого Черного Кастрата, по­тому что здесь его никто не обижал; он впервые услышал странный звук, странную звонкую трель, и сразу детский смех из распахнувшейся двери самого пестрого и нарядного жилища, по крыше которого когда-то прошагал Великан, оставив свои следы, и новое протяжное слово «Ка-ни-ку-лы-ы-ы!».

Они выбежали наружу из Школы и сразу - к оленям. Их называли Детьми. И если появление Хозяина всегда на­стораживало - у него была длинная рука, которую он умел укорачивать, сматывая кольцами, или молниеносно выбра­сывал и выхватывал из стада любого оленя, Дети вызывали к себе доверие. От них пахло по-разному. От старшего — Жени, пахло книгами и тетрадями. От Утулу пахло тряпоч­ками, бисером и куклами. От Кольчу пахло песком, травой и мазутом. От Тоши пахло березовыми листьями от подстилки для обласа и древесными стружками. От Федора пахло ры­бой и мамой. А от Хопли пахло всем сразу: песком и мамой, ягелем и железками, дедушкой и бабушкой, сушеными гри­бами и хлебными сухарями.

И с их появлением мир вокруг становился бездонным, великим и прекрасным. И незнакомое слово «каникулы» обретало конкретный, понятный смысл...

И вот сегодня, как в день рожденья, снова вокруг уди­вительный мир. Снова снег. Но если весной небо было ярче снега, то сегодня - осенью, наоборот - тусклое небо и очень яркий снег и совсем не хочется стряхивать снежинку со лба. Потому что первая снежинка сегодня олицетворяла Солнце, предчувствие Зимы и начало нового Учебного года, который пришел на стойбище не первого сентября, а с опоз­данием на два месяца.

Но опять прозвенела медная трель. Опять Нямпалата с предчувствием оглянулся на дверь стойбищной школы. И че­рез несколько секунд со смехом на улицу выскочили Дети:

- Перемена!.. Большая!.. Олени пришли!.. Нямпалата!..

И Нямпалата улыбнулся, это уже было, это было так знакомо!

АЗБУКА ОЛЕНЕВОДА

(триптих)

1. Поговорки оленевода

(3x7)

1. Если очень хочешь иметь оленя — за край подола Ба­бушки-Земли пойдёшь.

2. Если на новом месте заводишь новое стадо или меня­ешь пастбище, то самые трудные первые три года. Потом легче. Но никогда не бывает легко.

3. Если ступни твоих ног будут ступать туда, куда ступают копыта твоих оленей, — ты имеешь шанс стать оленеводом.

4. Если у тебя родился сын или внук левшой (может, это судьба?), не старайся переучивать его. Оленеводу-левше легче, чем оленеводу-правше.

5. Построишь много километров ограды-кораля, но оле­ня не удержишь. Поставишь стойбище, поселишься вместе с детьми и внуками в нём — олени будут держаться вокруг жилища.

6. Не человек пасёт оленя, а дымокур. Пусть всегда не­прерывно вьётся дымок над твоим стойбищем.

7. Олень, как сухой сучок не дереве: сделаешь неосто­рожное движение — сломается.

1. Устраивая свою жизнь, всегда в первую очередь думай и поступай так, чтобы было хорошо и удобно твоим оленям и оленятам; и только во вторую очередь думай о себе и о своих детях.

Помни, если сегодня хорошо вашим оленям, то завтра будет хорошо вам.

2. Разожги дымокур до прихода оленей, а не после. Если твои олени три раза пришли, а дымокур ещё не разведён, они могут больше не прийти.

3. Если пропал без вести олень, оленевод даёт себе на поиски три ненецких года*. Если олень за это время не на­шёлся, вычеркни его из памяти.

4. Из дикого оленя воспитать домашнего можно, но толь­ко в третьем поколении.

Отбить своих оленей от стада дикарей трудно, но воз­можно. Для этого Природа тебе отпускает три попытки в первые три дня, из которых наиболее вероятная только пер­вая попытка.

Потом это невозможно.

5. Не принуждай детей и внуков заниматься оленями. Сделай так, чтобы они сами для себя выбрали судьбу олене­вода. Тогда жить им будет легко.

6. Забивая оленя, душу его отправь Богам. Съев мясо, прибери кости. Никогда не оскверняй оленьи останки.

7. В разговорах с другими оленеводами будь внимателен. Слушай, спрашивай, запоминай. Но в жизни поступай так, как тебе подскажет сердце.

Не копируй никого.

1. Если купил у кого-то олениху, забери её до середины зимы. Во второй половине зимы беременная важенка счита­ется как два оленя.

2. Споткнулся твой родственник, остановись, постарайся помочь ему.

Упал любимый олень, переступи через него. Заботься о всём стаде, а не об отдельном олене.

3. Только удачливостью ты не станешь настоящим оле­неводом.

Только трудом ты не станешь настоящим оленеводом. Ты станешь оленеводом, если в тебе будут гармонично сочетаться и труд и удачливость.

4. Если ты вырастил стадо — не жадничай, подари оле­ня хорошему человеку, помоги нуждающемуся безоленно-му. Но не перестарайся, никогда не подрубай основу, корень твоего стада.

Ведь теперь твоё стадо больше принадлежит твоим де­тям и внукам, чем тебе.

5. Старайся следить за стадом. Не допускай, чтобы твои олени мешали твоим соседям. Особенно, если в их стадах оленей меньше, чем у тебя.

6. Белый олень красив, но он более хрупок, чем серый. Не позволяй, чтобы в стаде было много белых оленей.

Но если родился пёстрый олень, задумайся, всё ли в твоём стаде в порядке.

7. Если ты стал оленеводом, заключи договор с Черно­лицым** такого содержания: «Я не буду охотиться на твоих детей, и ты не охоться на моих оленей».

И держи слово, какой бы охотничий азарт тебя не прово­цировал. Тогда у твоих оленей будет меньше проблем.

2. Арифметика оленевода

(2x7)

1. Оленя вырастить, приручить надо три года.

Для того чтобы утратить, запустить стадо — достаточно три дня.

2. Если у оленевода в стаде: до 30 оленей - он безоленный,

от 30 до 300 оленей — малооленный, более 300 оленей — олённый.

3. Стадо, говорят, медленно растёт до 40 оленят.

Как только однажды весной впервые в твоём стаде ро­дится 40 оленят, с этого момента стадо твоё будет прибы­вать заметнее.

4. Хорошая невеста стоит 40 оленей, а снегоход от 10 до 15 оленей.

5. Долбленая лодка-облас, ружьё, лыжи-подволоки, нарта, малица, кумыш-гусь и олень — равноценны.

6. Мужская летняя упряжка - 5 оленей, женская -4 оленя.

Зимняя оленья упряжка в таёжной зоне — 3 или 2 оленя. Если встретил человека, едущего в упряжке из одного оленя, значит, у него исключительный случай.

7. Во время ночлега в лесу, для растопки костра приго­товь:

летом - три стружки, зимой — пять стружек, осенью — семь стружек.

Нельзя одну стружку или чётные. Но самое главное — нельзя считать стружки.

1. Если хочешь сшить зимний чум, приготовь 30 шкур оленей.

2. Если тебе надо одеть мужчину (малица и кумыш-гусь) — 7 шкур оленя.

3. Если тебе надо одеть женщину — 7 шкур оленя, или 3 шкуры лебедя и 5 оленя.

4. На рукавицы (пара) — приготовь 2 лапы оленя.

5. На мужские кисы (пара) - 12 лап оленей.

6. На женские кисы (пара) - 12 лап оленей.

7. На подошвы рабочих кисов (пара) — 2 лба оленей.

3. Кое-что из «сакральной азбуки»

(1 х7)

1. Детская люлька не продается.

2. Хороший бубен сам называет свою цену.

3. В жертву богам можно приносить: ткань, шаль-платок, деньги, продукты, спиртное, берёзовые стружки для обти­рания рук. Но самое лучшее жертвоприношение — олень, которого ты вырастил сам.

4. Оленя можно выменять, купить, выпросить, взять на­прокат, взять взаймы...

Но нельзя красть.

5. Самое идеальное жертвоприношение — это 49 оленей (7 х 7). Начни с одного оленя. Может быть, когда-нибудь ты дойдёшь до идеального жертвоприношения. Но не торопись, не стремись к нему. Говорят, после него наступает другая форма измерения (меньше нельзя, а больше — некуда).

6. Главный твой родственник — твой брат или сестра, а не жена. Не позволяй, чтобы обижали твоих родственников.

А жена не родня, а твоя половина, часть тебя самого, по­этому не подлежит обсуждению.

7. Заклятие — крайняя форма мщения. Заклятие имеет силу, направленную вперёд, и силу, направленную назад. Способен ли твой организм отразить твоё собственное зло?

Не ошибись!

*Лето - первый ненецкий год. Зима — второй ненецкий год. Следующее лето — третий ненецкий год и т.д.

** Чернолицый - (иносказание) медведь.

ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ

Жертвоприношение — духовная потребность оленевода.

Став хозяином оленя, ты еще этого не знаешь, но душа твоя испытывает потребность в жертвоприношении. И эту потребность рано или поздно надо справить. Потому что без этого ты не будешь ощущать себя истинным Человеком.

Не только мы, язычники, совершаем жертвоприношение. Приходит христианин в церковь, покупает свечку и сжигает ее. Это тоже жертвоприношение. Христианин покупает ико-

Ш

ну, освящает и помещает в почетный угол. Мы покупаем или выращиваем оленя, освящаем его, потом душу отправляем богам, мясо раздаем, а шкуру вешаем на священное дерево на святом месте.

И главное ведь не во внешних действиях человека, а во внутреннем духовном состоянии, во внутреннем духовном стремлении.

Говорят, во время жертвоприношения боги особенно чутко чувствуют пожелания и помыслы человека — хозяина оленя.

Говорят, после жертвоприношения человек некоторое время не способен на преступление, на обман.

Говорят, после жертвоприношения человеку открывает­ся любовь в наиболее чистых и первозданных ее проявле­ниях.

ОПРЕДЕЛИТЕЛИ ВОЗРАСТА

(триптих)

I. ОБЩИЕ: (2x7)

«Достичь возраста сползания с постели...»

«Достичь возраста первого шага...»

«Достичь возраста, когда тебе позволили пользоваться ножом (иголкой)...»

«Достичь возраста, когда ты поставил (поставила) свой первый чум на песке при помощи старших братьев и сес­тер...»

«Достичь возраста, когда ты сказал (сказала) себе: «Я взрослый (взрослая)!»...»

«Достичь возраста самостоятельной езды на оленьей уп­ряжке (на обласе)...»

«Достичь возраста Первого Поцелуя...»

«Достичь возраста создания Своего Очага...»

«Достичь возраста выбора Своего Пути...»

«Достичь возраста Своей Походки (Своей Песни)...»

«Достичь возраста нарождения внука...»

«Достичь возраста Полноценного Поцелуя...»

«Достичь возраста мудрости иносказаний...»

«Достичь возраста возвращения в детство...»

2. ДЛЯ ТЕБЯ:(1 х7)

«Достичь возраста, когда ты впервые уложила в люльку куклу...»

«Достичь возраста, когда бабушка взяла тебя с собой по ягоды...»

«Достичь возраста, когда ты самостоятельно накрыла стол для Гостя...»

«Достичь возраста, когда ты впервые скроила кисы (сак) для себя...»

«Достичь возраста, когда ты впервые скроила кисы (ма­лицу) для Него...»

«Достичь возраста вскармливания дитя...»

«Достичь возраста Белого Шва...»

3. ДЛЯ МЕНЯ: (1 х7)

«Достичь возраста метания тынзяна по носам нарт...»

«Достичь возраста пользования луком и стрелами...»

«Достичь возраста самостоятельной охоты и рыбалки...»

«Достичь возраста изготовления Первой Нарты (Перво­го Обласа)...»

«Достичь возраста, когда ты установил свой первый чум на снегу для Неё...»

«Достичь возраста изготовления Люльки-Колыбели...»

«Достичь возраста, когда главой рода становится твой сын...»

ЭПИЛОГ: «Ступить на Тропу, проложенную Стомедвежьим Отцом, проложенную Стомедвежьей Матерью...»

ПРОСТО ЭМОЦИИ

(диптих)

I. Случайные встречи

В начале 80-х, еще до перестройки, я побывал в Магада­не на семинаре молодых литераторов-северян. Там я позна­комился с Татьяной Уркачан, которая в списке участников числилась собирателем фольклора из Камчатской облас­ти, на самом же деле неформально нам ее представили как действующую корякскую шаманку.

Я помню один из ее сеансов. По просьбе организаторов мероприятия они с дочерью исполняли ритуал. Действия их затронули мои эмоции, хотя движения исполнителей мне показались довольно-таки простыми и однообразными. И я подумал: «Хорошо, что они недолго Это совершали...». Но когда я взглянул на часы, оказывается, прошло более часа времени, а мне показалось, что Это длилось не более десяти минут. Словно произошел некий временной сдвиг, или я на некоторое время выпал из временного пространства.

После такого сеанса она сильно уставала. Но по вечерам I! гостинице ее донимали журналисты, и, чтобы от них отвя­заться, она просила меня поиграть роль ее жениха: «Дайте хоть вечером нам побыть наедине!»

Через несколько лет я приехал в Новосибирский Ака­демгородок на мероприятие «Дети Севера — вчера, сегодня, завтра». В списке участников я увидел имя Татьяны Урка-чан. Стал искать глазами, но не нашел ее. Тогда я попросил организаторов показать мне Татьяну. Меня подвели к совер­шенно незнакомой мне женщине. Я спросил: «Вы — Татьяна Уркачан?» — «Да». — «Та самая?» — «Да, та самая...» — «Вы меня помните?» — «Я Вас вижу впервые...» — «Я играл роль Вашего жениха в Магадане...» — «Я никогда не была в Ма­гадане...» — «Неужели Вы действительно та самая?..»

Позже в Якутске я точно так же встретил еще одну не­знакомую мне Татьяну Уркачан.

Потом мне кто-то из литераторов Камчатки сообщил, что Уркачан умерла. Но до сегодняшнего дня у меня такое ощу­щение, что однажды я снова встречусь с Татьяной Уркачан.

В начале 90-х годов, работая в издательстве «Северный дом» с макетом книги «Белые крики», почти одновременно мне в руки попали две рукописи. Набранные на пишущей машинке загадки, собранные на Югане Раидой Ермаковой и записанные от руки в школьной тетрадке «в клеточку» Лю­бови Айпиной с Агана.

Почти в это же самое время ко мне на стойбище прибыли на попутном вертолете геологов два немецких студента из Берлина, изучающих сургутский диалект хантыйского язы­ка. Штэфан Дудек и Каролин Гросс теорию языка изучали в Берлинском университете, а попрактиковаться решили у нас в России в Ханты-Мансийском округе.

Мы стали работать над хантыйскими загадками. Я отоб­рал из общей массы те загадки, которые мы будем обраба­тывать, делал переводы на русский, Штэфан переводил пря­мо с хантыйского на немецкий, а Каролин мы предложили

попробовать переводить на английский язык. Когда встре­чались трудные слова, мы обращались за консультацией к Айпину Виктору Романовичу или к Казамкину Егору Степа­новичу. Эту работу мы делали с удовольствием, потому что она вселяла в нас положительные эмоции.

А немного раньше в Варьеган на практику приезжали три студентки — будущие дизайнеры, модельеры одежды. В то лето рыбачил я на устье реки Варьеган у острова Порнэ бригадиром в варовом звене рыбаков. Мы там держали, как и мой дед Хопли в 40-50-х, жальный запор. И там, на этом запоре вечерами мы говорили о творчестве, об искусстве, о возможностях человеческого интеллекта, там, у рыбацкого костра, я рассказал о своих встречах с корякской шаманкой Татьяной Уркачан. И одну из студенток, Наталью Волик, этот рассказ подтолкнул на создание серии черно-белых эс­кизов «Утренняя Уркачан».

Позже в Нижневартовске мы еще раз встретились с На­тальей Волик (теперь уже по-мужу Цыбина), я ей показал хантыйские загадки — работу с немецкими студентами, и она, под впечатлением уже загадок, выразила свои эмоции в серии цветных работ «Солнечная Татьяна Уркачан».

Так из нескольких случайных встреч родилась книга «Загадка моя!».

Сегодня, когда я набирал на компьютере эти строки, меня срочно пригласили в Музей. Точно помню, уходя, тот фрагмент текста, который у меня был уже набран, я сохра­нил. Но когда я вернулся и решил продолжить прерванную работу, то набранного текста в своем компьютере не нашел, и вынужден был все начать сначала. Не послание ли это еще одно от Татьяны Уркачан?..

2. Автопортрет

Недавно в газете «Тюменская область СЕГОДНЯ» (№ 13. 26.01.2007) я прочитал изречение Сэмюэля Батлера: «Любое человеческое творение, будь то литература, музыка или живопись, - это всегда автопортрет». И оглянулся вок­руг себя глазами Батлера на тех, кого я близко знаю, знаю, мне кажется, их творческое лицо, и их лицо бытовое.

Читатели мне иногда задают вопросы о литературе Ю. Шесталова и Е. Айпина. Я отвечаю обычно: «Если хоти­те познать творческий портрет писателя, то не ищите с ним личных встреч, а читайте его произведения, читайте отзывы о его творчестве и сравнивайте со своим личным восприяти­ем, со своими личными эмоциями от прочитанного». Потому что ваше личное общение может исказить творческий облик писателя, творца, его автопортрет. Ведь писатель, как и лю­бой человек, разный. Он меняется отличного настроения, от настроения окружающих, даже от политических течений и от природных аномалий. Вот попадете при личной встрече под плохое настроение, и на всю жизнь у вас будет искажен­ное представление о творчестве талантливого творца.

До того времени, пока лично не познакомился с худож­ником Г. Райшевым, для меня его автопортретом служила его графическая работа «Егор Большой». Потом я увидел работу «Автопортрет», познакомился с автором, пообщался с ним, почитал его философские измышления о мастерстве, стал сравнивать моё представление о художнике и его лич­ные рассуждения о себе, и стал я еще более утверждаться во мнении, что творческим автопортретом Г. Райшева всё-таки в моей душе остаётся «Егор Большой». Внешнее сходство автора и его «Автопортрета», конечно, есть, но внутренний, творческий, духовный стержень Художника всё-таки в рабо­те «Егор Большой».

Неужели я ошибаюсь? Или мнение самого автора о себе ошибочно? Аможет быть, и то и другое верно, просто эти две работы надо сложить вместе в один диптих?..

А для себя я даже сочинил несуществующую работу Г. Райшева «Егор Маленький». Эта работа и сейчас у меня перед глазами: юный мальчик, плывущий на обласке по Са-лыму, по Агану, по Югану, а вокруг него мир сказочный; но этот сказочный мир, такое ощущение, что он более реален, нежели реальный, более настоящий, этот придуманный Г. Райшевым (или мной?) волшебный мир...

И мысленно ещё раз перемыв косточки своим друзьям, этими же глазами оглянулся я на себя.

В своих книгах «Вести из стойбища», «Белые крики», «Азбука оленевода» и «Поговори со мной» — я автор, моло­дой ненец, почти что юн и поэтому искренен, порой до наив­ности, до юношеского максимализма.

В книгах «Триптихи», «Путем Хозяйки Агана» и в поэме на два голоса с Т. Юргенсон «Охота на лебедей», мне кажет­ся, я - незримый автор стал уже более зрелым, хотя выше среднего возраста всё-таки не перевалил.

Это так я вижу себя - автора - свой автопортрет. А на самом деле, может быть, всё как раз и наоборот?

Давайте заглянем на последнюю страницу «Азбуки оле­невода». Там с фотоиллюстрации смотрит на нас глава оле­неводческого рода, почти старик, в выжженной на солнце и побитой дождями и ветрами тряпичной малице, с хитрыми кошачьими глазами. Он прожил много лет и, вероятно, до­сконально разобрался в человеческом и особенно в детском мировоззрении.

У нас, ненцев, есть определитель возраста: «Он дожил до времени, когда возвращаются в детство», т.е. старец начи­нает играть с детьми. С внуками и с правнуками играет в их игры. Не старик диктует детям «давайте поиграем в это или в это», а сами дети выбирают себе игры, а он становится их соучастником и идет у них, (кажется), на поводу.

Любой педагог скажет, что главный характер человека формируется в самом детстве. Поэтому умудренный старец, понимая, что в свое время он не совсем правильно воспитал своих детей, теперь хотел бы попытаться исправить эти про­белы во внуках и правнуках, попытаться заложить самые основы в раннем детстве.

И поэтому, может быть, эта фотография и есть настоя­щий автопортрет автора книг: «Азбука оленевода», «Белые крики», «Поговори со мной»? И тогда начинаешь понимать, что никакой он не юнец! Он только на первый взгляд тако­вым кажется. Что на самом деле он мудрый старец, сумев­ший спрятаться за юного шалунишку Котофея?..

Разве не таким я сотворил образ о себе (авторе) в своих произведениях, а фотографу осталось только щёлкнуть ап­паратом?..

...но после дождя раздвинутся серые тучи, выглянет сол­нце, с окраины стойбища поднимутся комары и мошки, и с болота, по краю озера на бор, к дымокуру потянутся олени; и в этот момент начинаю понимать, что я — юный чумазый мальчик в оленеводческой семье, а многие истории, попав­шие в эту книгу, вовсе случились не со мной, а слышал их вечерами возле огня на стойбище в чуме или в деревенской избушке от своей бабушки Ненги.

Коллажи Р. Шайхулова (Нижневартовск)

Автопортрет Ю. Бычкова и В. Голушко(Нижневартовск)

Фото Т. Юргенсон (Мегион), Ю. Шарапов и

А. Перменов (Владивосток)

I I.i.micтрипин 11. Талигиной (Салехард)

Перевод на английский А. Ващенко (Москва)

Выпускающий редактор Т.Ю. Усманова Технический редактор Е.В. Герасименко Оператор верстки Э.О. Красильникова Корректор Т.В. Соловьева Дизайн обложки Н.А. Переверзевой

Оригинал-макет, верстка, цветоделение и печать выполнены ОАО «Полиграфист». Подписано в печать 24.11.2008 г. Формат 70x108/32. Бумага ВХИ. Гарнитура LiteraturnayaC. Печать офсетная. Усл. п.л. 29,40. Тираж 1500 экз. Заказ № 5556.

ОАО «Полиграфист».

Ханты-Мансийский автономный округ — Югра Тюменской области 628011, г. Ханты-Мансийск, ул. Мира, 46. Тел.: 33-29-84. 33-49-91. E-mail: Этот e-mail адрес защищен от спам-ботов, для его просмотра у Вас должен быть включен Javascript

© Департамент информационной политики Ханты-Мансийского автономного окру­га — Югры, издание, 2008.

© Вэлла Ю.К., 2008

ISBN 978-Ö-89846-754-8        © Оформление. ОАО «Полиграфист», 2008